Чтение онлайн

А я… не знаю даже. Просто смотрел со стороны, бесился, но не собирался ничего делать.

Да, она меня раздражала. Да, я ее хотел. У меня вставал в одну секунду стоило ей посмотреть на меня этим чертовым холодным, высокомерным взглядом.

А еще меня бесило, что Майк, единственный мой практически друг за столько лет, которому не нужны были от меня деньги или что-то еще, начинал все чаще предпочитать мое общество ее присутствию…

А ведь я правда тогда впервые за долгие годы вновь поверил в мужскую дружбу. С Майком было просто. Он сам такой — прямолинейный, без заморочек. А у меня за всю жизнь и не было друзей то, если не считать детскую дружбу со Смоляновым. И вот — Майк. Абсолютно из другого мира. Мы говорим о байках, смотрит вместе футбол, участвуем в гонках, тусуемся — и мне кайфово. До сих пор не понимаю, почему я решил тогда все перевернуть и испортить…

Не знаю, что за черт в меня вселился на дне рождении. Я психанул. Сам от себя не ожидал. Я вообще не понял, как тогда все так завертелось. Просто увидел ее в тот день, и вся кровь покинула голову и переместилась резко вниз. Мне хотелось коснуться хоть на чертову секунду, сжать до боли, прижать к ноющему члену. А еще лучше… насадить ее так резко и глубоко как только могу. И двигаться в ней, пока ее изумрудные глаза будут околдовывать своим невероятным гипнотическим цветом.

И все закрутилось… сложно, странно, запутанно. Я не хотел отношений, но еще больше не хотел — отпускать ее. Я просто сходил с ума — так хорошо мне было рядом с ней. Так охренительно хорошо. И я радовался как глупец, когда эти изумрудные глаза начали наконец смотреть не сквозь, а на меня. И как смотреть… будто я для нее весь мир, целая гребаная Вселенная. Как от такого отказаться?

А потом… бизнес отца, на который я так успешно и долго забивал, начал разваливаться. Я не хотел никогда идти по стопам Сергея Старцева, но Аркадий Смолянов в решающий момент нашел нужные рычаги давления.

— Ты ведь не слабак, Тимур? Не трус? Так почему ты ведешь себя так, словно ты говно слабое и безвольное? Хочешь похерить бизнес отца? Из-за тупой злости на него? Ему от этого в могиле ни тепло, ни холодно, а ты даже теперь продать нормально не сможешь бизнес. Должен останешься. Знаешь сколько? Будешь до конца жизни за копейки горбатиться, чтобы долги выплатить. До конца своей гребаной никчемной жизни.

А потом еще этот чертов компромат, который отец оставил, чтобы меня приструнить. Смолянов-старший знал, что делал — он давил со всех сторон, забаррикадировал все выходы. Специально дождался пока бизнес будет разваливаться, чтобы выкупить долю задаром. Нарочно приберег информацию о компромате на крайний случай, если я буду артачиться.

И я согласился… на его условия. Слишком долго я забивал на бизнес, и в итоге все дошло до стадии, когда я уже не мог ничего исправить без последствий. Я не способен был выйти сухим — без долгов и свободным. И я решил… отпустить Сашу, потому что моя жизнь наполнялась все новым и новым дерьмом. Все силы уходили на то, чтобы с этим разобраться. И впереди не маячило ничего хорошего. Для нас.

И еще тысячи поворотов судьбы — ее брак, наша встреча после нескольких лет разлуки, мое нежелание вновь отступаться и отпускать, разборки с Самойловым, ее обида и желание мстить, Смолянов с наполеоновскими планами мести. Наш последний новый шаг в честность и в желание быть вместе. Почти удачный, почти успешный… А потом уголовное дело, суд, инсульт Самойлова. И вот теперь все опять пошло черт знает как. Она в Германии, а я одной ногой в тюрьме…

Когда я была маленькой, мама однажды рассказала мне сказку про Боль.

Тогда она показалась мне трогательной, пронзительной, но слишком сложной…

Что мог ребенок знать о настоящей боле? Той, что ревет, крушит, ломает, уничтожает. Ничего…

Но вот теперь для меня сказка про Боль приобрела совсем другое значение и важность.

Итак, жила-была Боль.

Никто ее не любил. Стоило ей появиться, и все бежали прочь. Люди на нее злились, ругались. Хотели, чтобы она ушла, исчезла. Ненавидели ее. Прогоняли. Проклинали.

И она, Боль, вечно гонимая и ненавидимая, становилась все злее и чернее. Все сильнее хотела изуродовать, отравить, уничтожить.

Ее гнали, а она не могла уйти. Как репейник прилипала, впивалась так, что не отлепить. Преследовала везде, повсюду. Ведь такое у нее предназначение — быть рядом, быть внутри. Не могла она существовать за пределами человека. И не понимала Боль — почему гонят, почему не любят, почему не заботятся.

А Боль всего-то и хотела — найти свое место. Быть нужной, важной. Негонимой.

И была она в вечном поиске идеального для себя места — жила то в ноге, то в руке, то в спине. Пробовала она все места по очереди в поисках самого правильного. И однажды она нашла самый лучший и надежный уголок.

Душа человека — то место, где она почувствовала себя достаточно нужной, важной, значимой. Ведь именно тут она лечила… По крайне мере, так думала сама Боль.

Лечила одиночество, пустоту, злость, ненависть, страх, бессмысленную, обжигающую надежду. Лечила, заменяя каждое чувство собой. И человек принимал Боль как что-то само собой разумеющееся, не сопротивляясь.

Разве можно бороться с Болью в Душе? Разве нужно?

Иногда человек принимал Боль как спасение. Иной раз как наказание, которое сам же для себя просил, когда хотел успокоить беснующуюся Душу.

Но едино было лишь одно — человек не мог бороться с Болью, не хотел.

Пусть лучше болит, чем пустынно завывает окровавленная израненная душа…

Боль ведь ослепляет. Пока болит ты не думаешь ни о чем другом, только о ней — о Боле.

Когда Боль попадала в Душу, никто уже не пытался выгнать ее. Не мог. Не хотел. Не знал как. Не верил, что это возможно.

И она цвела, радовалась, оживала. Довольная, что наконец нашла идеальное место, смогла быть полезной. Боль говорила, шептала, плела сети и истории. Меняла силу, форму, цвет, объем, интенсивность. Это, пожалуй, единственный случай, когда Боль чувствовала себя настолько живой…

А Душа слушала и слушала Боль. Не сопротивлялась. Не прогоняла. Душа, пойманная в ловушку ослепляющего чувства, сама просила не отпускать, а продолжать мучить и истязать.

А Боль так старалась быть полезной — кричала, колола, жгла. Она ведь действительно верила, что помогает, лечит, делает что-то важное и нужное.

Но силы у нее с каждым днем слабели и слабели. Нечем Боле было подпитаться. Ведь человек-то просто смиренно терпел день за днем.

Шепот становился все тише, спокойнее. Боль успокаивалась. Не уходила насовсем, нет. Ждала удачного момента, события, которое вновь пробудит, наполнит силой. Жадно ожидала хотя бы маленького намека, что вот — пора опять спасать, лечить.

А пока… нечем больше было кормиться Боле.

Надежда? Ее не осталось.

Пустота? Заполнилась чем-то новым.