Чтение онлайн

1939 г.

В моих руках барахтался комок живого тельца. Он продрог, промок — его всю ночь морозом донимало. Он вырваться пытался, но не мог, хотел ударить клювом — силы мало. Я в домик внес его и положил на стол. И твердо счел его спасенным. Из пехотинцев каждый дорожил его дыханьем, крошечным и учащенным. Они, под крылья ватки подложив, заботливо платочком накрывали. Потом решили: — Выживет едва ли… Но воробей настойчив был: — Жив, жив… Придет стрелок с разведки — мы навстречу с вопросами: — Ну как? — и в шутку: — Жив? А воробей опережает: — Жив… Он понимает шутку человечью. Так время шло. Покой сердца знобил. — Пожалуй, этак зиму прозимуем… — Но днем пришел приказ. Он краток был: «Сегодня ночью высоту штурмуем». Закат сквозь окна красный свет сочил, а он, довольный новою судьбою, о грань штыка спокойно клюв точил, как будто приготавливался к бою.

Перкьярви, 1939 г.

Когда наступила вечерняя мгла и Вега сильней заблистала — Большая Медведица на бок легла, а Малая — на ноги встала. И, стоя, пила слюдяную росу всю ночку, до самого света. Вдруг грянули выстрелы в финском лесу, и ахнуло что-то и где-то, и легкая звездочка пала в моря, волною покрылася алой. …Над Выборгом багровела заря от крови Медведицы Малой.

1939 г.

Игла мороза раннего остра. Шипят дрова на раскаленной жести. Я вновь веду с товарищами вместе короткие беседы у костра. И вполушепот мы — не без грехов — припоминаем трепетные были, как мы к любви в доверие входили при помощи лирических стихов. Какие мы бываем в эти дни смешные и наивные! Мы часто о женах вспоминаем для контраста, чтобы траншеи были нам сродни. Любимая, сейчас, живя войной, я так сдружился с вражьими смертями, что, если б поменялись мы местами, ты поняла б, как ты любима мной!

Финляндия, ст. Перкьярви, 1940 г.

А бывает так, что ты в пути загрустишь. И места не найти в этом — набок сбитом — захолустье. На войне попробуй не грусти — обретешь ли мужество без грусти? Это чувство в нас живет давно, это им рассыпаны щедроты подвигов. И верю я — оно штурмом брало крепости и доты. Видел я: казалось, беззащитный, но в снегу неуязвим и скор, по-пластунски полз вперед сапер к амбразурам с шашкой динамитной. Ветер пел: «Пробейся, доползи!» Снег шуршал: «Перенеси усталость!» Дотянулся. Дот зловещ вблизи — пять шагов до выступов осталось. Понял: этот холм, что недалеч, как бы там судьба, ни обернулась, нужно сбить. Придется многим лечь. И саперу, может быть, взгрустнулось. К вечеру, когда была взята с гулким казематом высота, мы его нашли среди обломков, Он лежал в глухом траншейном рву мертвой головою — на Москву, сердцем отгремевшим — на потомков. Песня забегает наперед, что напрасно мать-старушка ждет… Значит, память подвигом жива! В сутолоке фронтовой, военной эти недопетые слова стали мне дороже всей вселенной. И в часы, когда душа в долгу, в праздники, когда поет фанфара, песенку про гибель кочегара равнодушно слушать не могу.

Финляндия, 1940 г.

С нами рядом бежал человек. Нам казалось: отстанет — могила. Он упал у траншеи. На снег малодушье его повалило. Перед строем смотрел в тишину. Каждый думал: он должен в сраженье искупить своей кровью вину перед павшим вторым отделеньем. Силой взглядов друзей боевых в безысходном его разуверьте: он обязан остаться в живых, если верит в бессилие смерти. — Что таишь в себе, зимняя мгла? — Проломись сквозь погибель и вызнай! Он идет и, ползя сквозь снега, не своею, а кровью врага искупает вину пред Отчизной. …Наш солдат, продираясь сквозь ад, твердо верит, в бою умирая, что и в дрогнувшем сердце солдат есть какая-то сила вторая. Это — думы о доме родном, это — тяжкого долга веленье, это — все, что в порыве одном обещает судьбе искупленье.

1940 г.

Пулеметчик остался один на снегу:

Калантаев Кадыр из шестой пулеметной.

Стерегла его пуля на каждом шагу,

беспокоил и шорох и звук мимолетный.

Словно мертвая рыба —

вдали островок:

триста метров безмолвного снежного наста.

Автоматы лесные ударили часто:

это первые ласточки первых тревог.

Калантаев окидывал поле глазами.

Финны — слева и справа.

Сужается мир.

На исходе патроны и силы. Кадыр

бил короткими гневными очередями.

Но случилось —

вдруг что-то вблизи просвистело.

И согнуло в дугу пулеметчика тело.

Что он в эти минуты припомнить сумел?

Разве жгучий

сыпучий песок Ширабада,

где над маленьким детством афганец шумел,

чем-то схожий с надорванным плачем снаряда?

Край садов и барханов в сознанье мелькнул —

край кочевий, как зимний закат, желтогрудый?..

Вдруг услышал Кадыр нарастающий гул,

одиночные выстрелы легких орудий.

Стороной,

обогнув неприятеля фланг,

перелеском,

где снег да чащоба глухая,

как железный таран, ворошиловский танк

в серебристой пыли проходил громыхая.

Он спешил к пулеметчику,

грозен и хмур,

перемахивал вражьи траншеи

с разбега,

и глазами прямых и живых амбразур

он выискивал

нашего парня-узбека.

И когда, обнаружив, к нему подошел

и прикрыл его нежно-горячей бронею,

пулеметчик,

как бурей подбитый орел,

молчаливо следил за скупой тишиною.

Танк гудел

и удары свинца принимал.

Мерный гул походил на рычание зверя.

Калантаев броню целовал, обнимал,

и смеялся и плакал, в спасенье не веря.

…Мимо нас,

проминая в снегах колею,

танк на скорости шел и звенел от мороза.

Над его орудийною башней в строю

на Перкьярви летело звено бомбовозов.

Апрель 1940 г.

Томителен путь наш, но воздух, на счастье, сухой. Нам путь проложили в бою пропотевшие танки. На самой окраине тихой, от снега глухой, наш взвод разместился в покинутой кем-то землянке. — Дивись, громадяне, хороший якый уголок, нэ дуже щоб тэплый — отак нам, солдатам, и надо… — сказал Вдовиченко — известный во взводе стрелок, на шутки и выдумки мастер особого склада. На фронте, как долгие годы, проходят часы. Бывает, что слышишь сквозь сон, напряженный и краткий, не то чтобы тихо, не то чтобы, скажем, украдкой, а чуть ли не с громом настойчиво лезут усы. Семен Вдовиченко шутил надо мною не раз в окопах, в землянках, в снегу, где свинцовые пчелы: — Вы бачите, хлопцы, якый появился Тарас — усы, як у Бульбы, таких я нэ бачив николы! И вдруг загрустит он. И вспомнит Галину свою, полтавскую хату и вербы у низкого тына, и кажется, ежели он обессилит в бою, то кликнет на помощь Галину. И встанет на помощь Галина. …На подступах к Выборгу стоном стонали леса. И мы под гудение снежной метели за час до атаки давали друзьям адреса: убьют, напиши, мол, что умер не дома в постели… Лежим мы в окопе. И я обращаюсь: — Семен, жена родила мне, как пишет, чудесного сына. Какое бы имя мне выбрать из сотен имен: Владимир… Евгений?.. — А он машинально: — Галина! И смотрит вперед. И берет заскорузлой рукой готовую к подвигу в жесткой рубашке гранату. Вдруг синий орешник напомнил осокорь донской, а домик в сугробах напомнил полтавскую хату. И тут Вдовиченко поднялся над громом долин, в начале бессмертья винтовку держа наготове, как давних времен Запорожья герой-исполин, украинец родом, но русский по духу и крови. И мы незаметно пошли по следам смельчака. И как мы ворвались во вражьи траншеи, — не знаю… Мне помнится вечер: Суоми. Снега. Облака. Луна над высоткой зияла, как рана сквозная. И в эти минуты, пожалуй, прикинуть не грех, что воины ищут в боях настоящую драку, что слово «бессмертье» придумано только для тех, кто с места сорвется и первым откроет атаку.

1940 г.

Вспоминаю: у опушки леса — станция, снегов голубизна, Левашово, улица Жореса, палисадник, домик в два окна. Маленький. Под ношей снегопада он живет спокойствием скупым — в двадцати верстах от Ленинграда, в тридцати — от финского снаряда, в двух верстах от штаба. Мы не спим. На стене висит страна Суоми… Пехотинцы дремлют на соломе… Гул бомбардировщиков несносен: он колеблет кроны снежных сосен и сбивает с толку тишину. Улицей Жореса батальоны двинулись на север. На войну. В стуже каменной пути большого на ветру граненый штык свистел. Мрело небо. Домик в Левашово в декабре. В рассвет. Осиротел. По ночам он только слушал вьюгу, и внимал ветрам пороховым, и стоял резным фронтоном к югу, к северу — окошком слуховым. Кто бы знал, что домик на опушке не гасил в тревожный час огня и глазами матери-старушки провожал в сражение меня! Шла война. Озера стыли прорвами. Глухо бил по Виппури снаряд. С каждым шагом, с каждым дотом взорванным больше света шло на Ленинград. …Воздух марта плотный, как железо. Мы — в пути. Окончена война. Левашово. Улица Жореса. Станция. Снегов голубизна. Никогда ничем не затуманится и навеки в памяти останется невысокий домик в два окна!