Чтение онлайн

– Это правда?

Францл пожал плечами:

– Проверьте сами. – Он указал большим пальцем через плечо.

Тогда они по-настоящему разволновались.

– Что же нам делать с Майером? – недоумевали они.

Мы продолжали свой путь. Почему мы должны об этом беспокоиться? Францл один раз оглянулся.

– Что касается меня, – проворчал он, – то пусть бы он лежал тут; русские скоро приведут в чувство негодяя.

Они его не оставили, но и не особенно с ним церемонились, когда заставляли поспешать.

Когда лейтенант Штрауб увидел эту процессию, он смертельно побледнел.

– Пьяный дурак! В такой момент! Погрузите этого скота на ротный грузовик и увезите с глаз долой. Скорее!

Оба солдата вернулись, как раз когда мы отступали на марше.

– Что он сказал? – спросил я одного из них.

– Кто? Старикан? Он сорвал с Майера сержантские нашивки. Для него это как военный суд.

Мы вытянулись в длинную вереницу и пробирались вдоль речки через горящую деревню. Проходил час за часом. Мы шагали на юг, шагали на запад, затем шагали на восток. Фактически мы шагали по кругу. Дважды завязывались мелкие стычки, было произведено по несколько выстрелов с каждой стороны, и каждый раз мы сразу же отходили. Какого черта они не дали приказ попытаться совершить прорыв?

Штрауб подтвердил, что мы окружены и шагаем, просто чтобы остаться в живых. Но даже он не имел понятия, чем все это закончится.

Постепенно нас охватывала нестерпимая жажда, и мы стали потягивать водку из своих фляг. Это на какое-то время помогло, но потом стало еще хуже. Мы сжевали печенье из своих неприкосновенных запасов и остатки сала. Пулемет на моем плече давил, как мешок с углем, и не помогло даже, когда Францл взял его себе, а я понес его ящики с боеприпасами: они тоже были тяжелыми, как свинец. От выпитого алкоголя у меня заплетались ноги, мозги «расплавились», а ноги шевелились машинально, как у автомата. Парень впереди меня сменил шаг, он споткнулся и, я тоже споткнулся. Когда где-то прогремел выстрел и вся колонна остановилась, мне было настолько безразлично, что я даже не поднял головы. Я просто старался следить за пятками идущего впереди, так чтобы можно было шагать с ним в ногу. Был ли я пьян? Я даже не знаю. У всех у нас на кону была жизнь, но до меня это не доходило. Мне было решительно наплевать.

Ночь принесла прохладу. Длинная вереница людей замерла, и все сделали привал – надолго ли, никто не знал. Я заснул прямо на том месте, где свалился.

Кто-то тряс меня, но я не обращал внимания.

– Черт тебя побери, ты, тупой болван, вставай, я тебе говорю!

Это был Францл, склонившийся надо мной.

– Мы собираем разведотряд, пойдешь с нами?

Я сказал, чтобы он шел ко всем чертям, и повернулся на другой бок.

– Слушай, кто-то пускает сигнальные ракеты вон там, может быть, это кто-то из наших. Мы хотим выяснить, – сказал Францл.

Я вскочил и посмотрел на огни. Штрауб прокричал:

– Давайте, пойдем!

Остальные были готовы двинуться. На негнущихся ногах я заковылял за ними.

Лейтенант вел нас по открытой местности. И хотя мы использовали каждую неровность для укрытия, мы, должно быть, отчетливо выделялись при лунном свете. Если на лесном пятачке, к которому мы направлялись, были русские, им ничего не стоило подпустить нас к себе поближе и положить всех на месте. Чем ближе мы подходили к этим деревьям, тем с большей неуверенностью пробирались вперед.

Но должно быть, нам сопутствовала удача. Мы добрались до леса незамеченными. Заманивали ли нас русские в ловушку? Они, должно быть, нас давно заметили и просто выжидали, чтобы наброситься со всех сторон. Треснувшая ветка заставила нас остановиться и ждать. Вдруг огромная ночная птица вспорхнула над нашей головой.

Полчаса невероятного напряжения, и мы прошли через лес без всяких приключений. В нем противника не было. Затем мы увидели белые сигнальные огни прямо перед собой.

– Стой, кто идет? – послышался окрик по-немецки.

Штрауб назвал пароль и выбежал вперед из чащи. Вскоре нас, шумно приветствуя, окружили солдаты. Это была венская дивизия. Никогда еще мягкий мелодичный тон их речи не был так приятен для моих ушей.

Штрауб взял ракетницу и выпустил одну за другой три белые ракеты. Их огни, прямые, как у свечей, высоко взметнулись над верхушками деревьев, затем медленно упали обратно на землю. Теперь остальные знали, что путь свободен.

На следующий день я был абсолютным трупом и потерял аппетит. Потом я озадаченно заметил, что моча у меня стала темно-коричневой. Францл сказал, что у меня желтое лицо. Когда медик сказал, что это желтуха, я не был удивлен.

Все было таким странным, таким нереальным: я лежал в настоящей кровати, между белоснежными простыней и пододеяльником. Комната сверкала чистотой, на огромных окнах висели голубые с белым узором занавески. Посередине комнаты стоял круглый стол, на котором была ваза с яркими цветами. Все дышало совершенным покоем, и я долго, очень долго смотрел на эти цветы веселых тонов, на саму вазу и на красиво вышитую скатерть; мне хотелось вобрать в себя всю эту чудесную атмосферу безмятежности. Когда я поворачивался, то слышал, как скрипят пружины кровати, точно так же как очень давно скрипели пружины моей кровати дома, а в мягкости, которая окружала меня со всех сторон, было что-то столь успокаивающее, что она сама, казалось, оберегала тебя. Я мог спать сколько угодно, без всякой прерывающей сон шрапнели или кого-то, кто приказывал бы готовиться к маршу. Что я сделал для того, чтобы со мной так чудесно обращались? Я подцепил желтуху! Что значили награды или продвижение по службе по сравнению с этим триумфом?

Госпиталь располагался в украинском административном центре Днепропетровске, городе, который не избежал невзгод войны. Целые кварталы развалин и пустынные улицы говорили о прокатившихся по нему жестоких боях. В то же время были и другие кварталы, которые остались нетронутыми.

Целую неделю я совсем не мог вставать. Я спал и спал и старался компенсировать все, что упустил в последние несколько недель. Я закрывал глаза с драгоценным ощущением защищенности и просыпался с восхитительным осознанием того, что моей единственной обязанностью теперь было заботиться о себе самом. Свежий запах цветов проникал в мои ноздри, и я заметил, что он даже преобладал над запахом эфира, без которого не обходится ни один госпиталь. Я часами просто не отрываясь смотрел на потолок и резвящихся мух и думал о ребятах там, где я их оставил; о Коваке и той тонкой струйке крови из уголка его рта, о том парне под плащ-палаткой, о раненом русском, который был похож на Вилли, о Францле и других. Я думал о том, каково им, должно быть, уже ведущим новые бои, пригибающим голову от несущегося на них урагана металла. Я также думал о том, что эта сказка продлится для меня не долго, лишь до тех пор, пока прекратится желтуха, и тогда главный военный врач черканет на моих документах роковые буквы г. д. с. – «годен к действительной службе».

Свою первую увольнительную я использовал, бродя по городу. Это было как путешествие в далекое прошлое. Улицы были полны народу, работали магазины, хотя в них мало что можно было купить. Люди спешили на работу или просто прогуливались – женщины с большими продуктовыми сумками, возбужденно приветствовавшие друг друга и останавливавшиеся немного посплетничать, и подростки, прислонившиеся к заборам с руками, засунутыми в карманы, и папиросами в зубах. Были открыты кафе и рестораны с неплохой едой, а еще был чудесный театр и работало несколько кинотеатров. Я прогуливался, впитывая в себя все это, и никак не мог вдоволь насытиться; это так напоминало о доме и жизни без пулеметов или саперных лопаток – жизни без военной формы.

Начинало темнеть, и я, счастливый, вернулся домой. Домой – я имею в виду обратно в госпиталь.

Как правило, нас осматривали фельдшеры-мужчины, но в некоторых других палатах, где были тяжелораненые, обслуживали также украинские девушки. В госпитале была даже пара медсестер из германского Красного Креста, и одна из них была Улли. Ее полное имя было Урсула, что она время от времени подчеркивала. Но даже врачи звали ее просто Улли.

Однажды вечером я задремал, но еще не совсем заснул, ожидая, пока другие прекратят свою бесконечную болтовню, а копуша фельдшер выключит свет, когда в палате раздался веселый, бодрый голос: