Чтение онлайн

Наши же горячие головушк, бывшие тут же возле редута, презирая этих трусливых крикунов считали атаку достаточно подготовленной артиллерией (которая не причинила редуту особого вреда) и собирались совместно с батальоном Вологодцев, расположенного левее, идти на штурм не дожидаясь подхода главных сил!

Я употребил все доводы, чтобы убедить одних не отступать, а других не наступать! Написал Шлиттеру, чтобы не медлили с атакой – иначе будет потеряна выгодная позиция, где можно будет привести войска в порядок перед последним, решительным броском, не далее 100 – 150 шагов от редута, но вне его огня! Когда солдат, который понес мою записку, побежал через простреливаемое турками пространство, было видно как пули бороздили кругом него землю. Он скрылся за пригорком и мы остались в неведении относительно добежал он или нет! Решено было отправить еще одного, но предложение нести донесение, было встречено между солдатами неохотно, все помнили, как земля кипела пулями вокруг первого. Наконец, командир выбрал одного сам и тот, перекрестившись и поклонившись товарищам, пустился в опасный путь. В этот момент какие-то дальние батареи вздумали поливать нашу лощину шрапнелью. Румыны стали поодиночке убегать назад. Майор Попеску объявил, что он отводит войска, так как положение невыносимо. Христом Богом упросил я его обождать несколько минут и, посовещавшись с офицерами, побежал сам. Нет ничего страшнее, чем оборачивать к обстреливающему тебя неприятелю, тыл! Хотя сей страх и кажется нелепым – поскольку возможность быть убитым или раненым в лицо или в спину одинакова! Два раза ударили меня пули на излете, но не пробили даже мундира, я отделался синяками.

На этот раз Шлиттер был много любезнее и сказал, что не решается взять на себя ответственность за штурм укрепления, о которое уже два раза разбивались Архангелогородский и другие полки, тем более, что в диспозиции значится, что наши войска должны только поддерживать атаку румын, но отнюдь не атаковать сами.

Вот тут уж я не преминул отомстить полковнику за его «там пули летают» и заметил ему, что на войне не могут не быть случаи, когда частный начальник обязан брать на себя ответственность к исполнению долга, ежели, ему не мешают его личные качества! (Согласись, славно я его!) Он улыбнулся, так как вполне оценил мой ответный удар.– На Кавказе,– сказал он,– Я двадцать раз ходил на завалы и знаю, что это дело не шуточное. И за себя лично, я не боюсь! Я уже не пользуюсь теми благами, которые дает жизнь в молодости, но вести полк на такое трудное, опасное и рискованное дело я не решусь без приказания начальства.Стали ждать ответа начальника дивизии.

Было сыро, холодно, дождь моросил с утра. Люди, согревавшиеся во время движения, теперь продрогли. Шлиттер предложил офицерам выпить из фляжки, висевшей у него через плечо. Заметив, что один из них слишком усердно прильнул к горлышку, остановил словами:

– Перед делом более глотка пить не следует.

Я тоже стал замерзать, но тут возник мой добровольный ангел хранитель Осип и накрыл меня буркой. Видно матушка моя, покойная, крепко Бога молила, что послала мне судьба такую бородатую няньку,(Так и вижу его белозубою, бородатую физиономию, серьгу в ухе, и слышу вечное: «Вашбродь, я с вами!»)Как я его не гнал, он – последний в роду, его беречь нужно, он отходил к коням и стоял поодаль, не уезжая в тылы.

Но вот из за бугра появился бригадный командир – храбрейший генерал Родионов, уже с новеньким Георгием за Никополь. Он шел пешком. Старый и грузный.

– Поздравляю вас с делом! – крикнул он – С Богом! Вперед ребята!

– Шапки долой! Лбы, суки, перекрестите! – взвизгнул какой то ротный. Он был убит в первую минуту атаки. Осип, говорил что пуля влетела ему в рот и разнесла голову. Осип видел в этом наказании перст Божий «Нельзя своих перед боем собачить!» – А когда ругаться можно, знаток обычаев казачьих? «Только в сторону врага и то если оружия мало!» Вот, брат, как!…

Как лежали люди в беспорядке, так и хлынули вперед. Одни забегали в гору, другие продвигались неторопливо.

– Стойте! – закричал Родионов. – Что за орава такая! В порядке идти!

Живо построились, подравнялись и двинулись опять, но уже в совершенном порядке. Только мы выбрались на первую площадку, редут сразу окутался дымом, и огласился ревом орудий и перекатного ружейного огня. Впрочем, не одним только неприятельским: и наши батареи не давали нам пощады. Многие были убиты и ранены осколками наших снарядов, не долетевших до цели. Солдаты говорили, пожимаясь:

"Осадная отличается!"

Я оглянулся назад: мы перебегали одной волнистою длинной линией. Впереди и в рядах были офицеры. За ними как пастух наблюдающий за стадом, шел опираясь на палку грузный генерал Родионов. Его присутствие сравнимо было только с присутствием старика отца, которое придает уверенности в справедливости и благополучном окончании предприятия. Он задавал тон всему движению своим зычным голосом, слышимым сквозь орудийный рев отдавая команды. Сначала он подгонял, а потом перед самым пригорком, когда мы смешались с румынами, которые, впрочем уступали нам честь идти под пули первыми, он крикнул:

– Передохните, ребятки! И мне старику дайте вздохнуть. Совсем загнали.

Роты накопились для броска.

– А вот теперь – закричал Родионов, со слезами дрожавшими в голосе .– Вперед во имя Господа и Спаса нашего Иисуса Христа! Вперед дети мои! Вперед!

Загрохотали, невесть откуда взявшиеся, барабаны. Дважды, был сбиваем пулями трубач, последний уже трубил атаку лежа на вершине холма. С ревом и остервенением пошел вперед вал наступающий. Но огонь был так плотен, что вырывал из наших рядов целые толпы. Видно я погорячился, и когда вскочил через амбразурную брешь в редут, то оказался один против всего гарнизона. Я завопил как поросенок:

– Братцы, выручайте! – и попытался, было, вывалиться назад, но на меня скопом накинулись турки и я расстрелял в упор весь барабан патронов. Боясь что охватят сзади, я прижался к пушке и отмахивался шашкой. Турки, тыча в меня штыками, не доставали, мешали друг другу, и это меня спасло. Они хотели взять меня живым, но, Слава Богу, через несколько секунд за мною следом, повалили архангелогородцы со штыками напервес … Пошла мясорубка.

В горячке, не чувствуя ран, я пробежал через редут и увидел, что за ним еще один – целый и невредимый и турки убегают туда. Мне удалось направить солдат за ними и волна серых шинелей накрыла синие мундиры и фески. Весь этот огромный ком тел покатился по широкой траншее во второй редут. Вот тут я стал падать от потери крови. Какие-то солдаты прислонили меня к пушке, иначе бы я был затоптан. В редут с воем и ревом ввалились румыны в полном безумстве, ширяя штыками во что попало – в том числе и в убитых турок. Досталось бы и мне, но тут, как ангел во плоти, раздавая тумаки направо и налево, ко мне протискался Осип и выволок меня назад… Дальше я помню какие –то обрывки. Опомнился в палатке оттого, что на меня свалился умира-

ющий. Он хрипел и агонизировал. С ужасом я узнал в нем полковника Шлиттера…»

Есаул Цветков оторвался от письма, потому что в соседней палате застучали каблучки, стук которых, как ему казалось, он бы различил среди тысяч иных шагов.

«За сим прощаюсь, – торопливо написал он – Твой друг Сашка. В следующем письме продолжу. Мне и самому интересно, спокойно на бумаге изложить все что запомнилось, надеюсь и тебя это развлечет. Есаул Донского казачьего № 29 полка Александр Цветков. 15 октября 1877 г.Бухарест».

2.Торопливо спрятав письмо в тумбочку, есаул сначала лег на узкую больничную койку, но потом вскочил, накинул на плечи мундир, с новеньким румынским орденом «Виктория», наконец, не выдержал – поднялся и опираясь на костыли, подошел, не зная куда себя девать, проковылял, бухая ногой в гипсе, по совершенно пустой, палате к окну.

Осенникй день был солнечный, ясный, как называл такие дни отец Цветкова, начитавшийся Тютчева, «хрустальный». Александр, казалось бы, совсем не к месту вспомнил своего «пахана», с которым не виделся с начала войны, хотя и знал, что отец воюет где то рядом. Может быть, виною этого, промелькнувшего воспоминания, был сад за окном, в котором, белея повязками, прогуливались раненые офицеры. Так прежде, в отцовском доме, в хуторе, он смотрел из окна своего мезонина, как отец по утрам ходил по саду, с большими садовыми ножницами и постоянно что-то подправлял в кроне старых яблонь и груш. Сквозь рябь листвы светилась его белая рубаха…

– Здравствуйте, – услышал Цветков, и сколько не придумывал до того себе эффектную позу, поворачиваясь, растерялся, смешался и, заскользив, на одной ноге ляпнулся, грохоча костылями, на паркет. Готовый провалиться сквозь пол от смущения, он попытался вскочить, но проклятые костыли только мешали подняться.

– Боже мой! – ахнула Юленька. – Как вы неосторожны! Она бросилась помогать Цветкову.

– Да вот костыли, будь они не ладны!

– Вы не ушиблись? Это я виновата! Я испугала вас…