Чтение онлайн

Я вошел в пространство между двумя стеллажами и оказался "дома" будто попал в родные стены библиотеки истфака. С корешков книг на меня смотрели такие знакомые имена: Карамзин, Соловьев, Ключевский... А вот и книги моих учителей - академиков Грекова, Струве, Тарле...

Погрузившись в раздумья, навеянные неожиданной встречей с такими знакомыми и такими дорогими мне именами, я то ли перестал обращать внимание на шумы улицы, на звуки поя, доносившиеся от реки, то ли и в самом деле кругом стало тише...

Так или иначе, я спокойно повернулся к стеллажу, что был за моей спиной, и увидел полку, плотно уставленную строем серых корешков, - это были издания серии "Жизнь замечательных людей", начавшей выходить лет за восемь до того, как началась война. Читать имена на корешках было мне в тот момент и радостно, и больно. Радостно - как бывает при встрече на трудном пути со старыми и верными друзьями. Больно - при мысли, что эти книги останутся здесь, что не сегодня-завтра полетят в костер, разожженный фашистами. "Какие они все разные - люди, носившие и прославившие эти имена, - думал я.
– Ломоносов и Марк Твен, Марат и Чехов, Байрон и Эдисон, Суворов и Колумб, Пушкин и Амундсен... Вот он - интернационал великих! Какими жалкими выглядят рядом с этими именами всевозможные расовые, националистические, шовинистические "теории" фашистов! Книги об этих людях фашисты сожгут. Все до одной. В том числе книги о великих немцах. В костер полетят и Бетховен, и Гейне, и Гутенберг... Нет! Не бывать этому!
– решил я.
– Их надо спасти! Каждая из этих книг будет бить по фашизму".

Я решил в несколько приемов отнести "замечательных людей" вниз, к входной двери, и тут же приступил к делу. Втиснув ладони между переплетами и зажав книг двадцать, я осторожно, чтобы не рассыпать, вытянул их с полки. И тут, в образовавшееся "окно", я увидел нечто такое неожиданное, страшное и невозможное, что на какую-то долю секунды оцепенел и замер, еще сильнее сжав книги, легшие мне на грудь.

В следующем проходе между стеллажами, вполоборота к противоположным полкам, стоял немецкий офицер. Он спокойно рассматривал снятую с полки книгу. Прямо перед собой я видел черный околыш его фуражки над темным стриженым затылком. Видел его розовое ухо, дужку роговых очков и белый витой погон лейтенанта.

Немец был погружен в свое занятие и явно не замечал ничего настораживающего.

Подчиняясь какому-то безотчетному инстинкту - сообразить я еще ничего не успел, - я присел и бесшумно опустил книги на пол. Руки мои были теперь свободны. Сидя на корточках и сдерживая дыхание, я расстегнул кобуру и взял в руки пистолет. Вихрь мыслей пронесся в моей голове: "Как попал сюда этот немец? Неужели все наши отошли и немцы заняли город?! Почему я не слышал, как он вошел и подошел к полкам с книгами? И что делать мне теперь?!"

Первым побуждением было воспользоваться своим преимуществом: в моей руке снятый с предохранителя пистолет ТТ, а у "фрица" в руках - книга. Стоит мне вытянуть руку, и я смогу уложить его. А там уж придется каким-нибудь способом пробиваться к своим...

Так я думаю. Но не встаю. Не могу встать. Я боюсь. Не его боюсь, а себя. Я не уверен... вернее, я уверен, что не смогу выстрелить как бы из-за угла в спину человеку, читающему книгу. Я знаю, что обязан это сделать, но не смогу.

...Сделаю здесь небольшое отступление. Напомню, что все это происходило в самые первые месяцы войны. В газетах, правда, уже не раз сообщалось о зверствах фашистов в оккупированных ими странах и в наших городах и деревнях. Но своими глазами наши отступавшие на восток бойцы этих зверств еще не видели. Не видели еще даже в кинохронике. Немало еще было иллюзий вроде: одно дело - фашисты, а другое - солдаты и офицеры вермахта - люди, обманутые фашистской пропагандой, а то и враждебные гитлеровской банде.

По всему по этому - не особенно, вообще-то, рассуждая, но все же по всему по этому - я принял решение: взять немца в плен.

Разом поднявшись, я навел на немца пистолет и гаркнул:

– Хенде хох!!!

Немец резко повернулся и послушно поднял руки. В правой руке у него так и осталась книга.

На меня смотрело лицо молодого "очкарика". В глазах его застыли удивление и испуг. Но при этом он улыбался.

– Гутен таг, - сказал он.

– Руки, руки!
– грозно повторил я, заметив, что немец согнул руки в локтях.

– Понимаешь ли ты по-немецки?
– спросил он вполне дружелюбным тоном.

– Знаю ваш язык. Хорошо знаю, - ответил я.
– Вот и слушай мою команду: вынимай пистолет и клади сюда, на полку, рукояткой в мою сторону. Малейшая попытка повернуть ствол - и я стреляю.

– Стрелять не советую: внизу наши солдаты. Они разом будут здесь и будут делать "пиф-паф". Сдавайся лучше в плен, - сказал он.
– С тобой будут хорошо обращаться. Я скажу командиру полка, что ты сдался сам, по доброй воле.

– Не пугай, - сказал я твердо.
– Отвечай: как сюда попал?

– О-ля-ля! Очень просто. Ваши еще держались там, у реки, а рота нашего полка переправилась в город севернее. Командир послал меня с этой ротой как переводчика. Мы пришли сюда оттуда.
– Он кивнул головой в сторону сада.
– Ваших там уже не было. А я пришел сюда, потому что очень люблю книги.

– Когда это было?

– О! Минут десять назад... Ну хорошо, - сказал он, перестав улыбаться.
– Хватит болтать языком. Сдавайся, и пошли вниз. Я буду тебе помогать. Получишь хороший обед... У меня руки устали. Теперь ты поднимай руки и выходи на улицу.

– Дурак ты, парень, - сказал я, искренне удивляясь его наивности. Неужели ты не знаешь, что бойцы и командиры Красной Армии в плен не сдаются?!

– Сдаются, - ответил он.
– В безвыходном положении те, кто поумнее, те сдаются. Есть у вас дураки и фанатики. Таким, конечно, капут. Но ты же культурный парень, я вижу, ты тоже любишь книги.

– Книги я люблю. Только не все. А такую мерзость, как ваш "Майн кампф", или тому подобную дрянь за книги не считаю.

– Я тоже не в восторге от этой книги. Но во многом фюрер оказался прав. Во всяком случае, под его руководством Германия поднялась из праха и побеждает. Всех побеждает. И вас тоже.

Это заявление немца меня взорвало. "Враг, самый настоящий враг. Закоренелый гитлеровский последыш".

– Ну вот что, - сказал я твердо.
– Клади оружие, фашист, или пара пуль тебе обеспечена. Считаю до трех. Раз, - произнес я.
– Два...

И в этот момент на улице, со стороны сада, под самым окном разорвалась мина. Немец охнул, схватился руками за голову и присел.

Не теряя ни секунды, я вбежал в проход между стеллажами, где он находился, навалился на него сверху и ударил рукояткой пистолета по голове. Он повалился на бок.

Переложив его парабеллум в свой карман и заткнув ТТ под ремень, я отстегнул его пояс и связал немцу ноги. Потом я переложил в свой карман его записную книжку и две запасные обоймы к парабеллуму. Скомкав два носовых платка, его и свой, я забил ему в рот хороший кляп.

Теперь я мог прислушаться к происходящему вокруг. Я вышел из книгохранилища на лестничную площадку и посмотрел на улицу.

Ружейно-пулеметная стрельба со стороны реки быстро нарастала и приближалась. Отдельные, хотя и более редкие очереди слышались и с востока, с той стороны, куда ушли наши части.