Чтение онлайн

Зуб вскочил на среднюю подножку, но все равно не мог разобрать слов. В тамбуре он заметил еще несколько человек. Поняв, что до «зайца», повисшего на подножке, не докричаться, парень отошел к противоположной двери тамбура, открыл ее и махнул рукой — давай, мол, сюда.

Не теряя ни секунды, Зуб взлетел по лестнице наверх, спустился на другую сторону вагона и ввалился в тамбур.

— Ох мать не знает! Ох, и расписала б она тебе одно место! — заохал худой как жердь мужик с приготовленным для выноса чувалом.

— Куда едешь, земляк? — весело спросил парень в восьмиклинке, блеснув стальными фиксами.

— А куда поезд идет?

— Далеко — до Красноярска.

— Мне туда же.

— Что, до самого?

Но Зуб больше не слушал — вот-вот покажется вокзал. Он рванулся было в вагон, собираясь спрятаться там на багажной полке, но сразу за дверью спиной к нему стояла проводница и что-то объясняла женщине, с ребенком на руках. Похоже, шла в тамбур, а ее окликнули. Зуб захлопнул дверь и растерянно огляделся. За окном проплывали первые станционные постройки.

Взгляд упал на узкую гармошчатую дверь. Топливный отсек. Это то, что надо!

Дверь подалась с трудом.

— Во-во, там никто не найдет! — услышал Зуб, закрывая за собой створки.

В отсеке до того тесно, что повернуться негде, не говоря уж о том, чтобы устроиться поудобнее. Под ногами громыхнуло ведро. Зуб осторожно отодвинул его, кое-как установил ноги поудобнее и привалился спиной к холодным трубам. Так и стал ждать.

Колеса щелкали на стыках все реже, и поезд остановился. За дверью зашаркало множество ног, загремели коваными углами чемоданы.

— Спускайся сама! Узел я подам! — слышались голоса.

— Ребенка сначала подай...

— Серега, брательник, приехал!..

Окно отсека выходило на другую от станции сторону. Там в некотором отдалении стоял товарняк. Вдоль него шел железнодорожник с молотком на длинной ручке и большой масленкой. Он останавливался у каждой колесной пары, звякал тяжелыми крышками буксов, постукивал молотком по бандажу.

Время тянулось нудно, как загустевшая смола. Зуб представил себе, как на перроне вчерашняя полусонная лотошница продает пирожки, неторопливо пересчитывая монеты, и есть захотелось пуще прежнего. Он как будто уловил запах обжаренных в масле золотисто-коричневых пирожков с повидлом. Любимое лакомство. Кажется, ничего вкуснее не придумали. Кто-то сейчас может свободно подойти к лотошнице и купить сколько угодно таких пирожков.

Зуб нащупал в кармане пятак и тяжело вздохнул. К горлу подкатила дурнота. Зуб несколько раз глубоко вздохнул, чтобы загнать ее обратно.

Потом стало клонить в сон. Зуб крепился, не давался в липкие лапы дремы. Не время спать. Сейчас всякое может случиться. Вдруг проводница надумает заглянуть сюда или кто-то сдуру шепнет ей о «зайце» в топливном отсеке. Разные люди есть.

Наконец под полом заскрипело. Товарняк за окном чуть заметно поплыл назад. Он, конечно, оставался на месте, это пассажирский тронулся.

— Хватит прощаться, а то с ней останешься! — раздался в тамбуре молодой женский голос, должно, проводницы. — Ишь, лихач какой! Садись, кому говорят!

Хлопнула входная дверь. А Зуб все ждал, хоть у него затекли избитые на каменьях и измученные мокрыми ботинками ноги. Бурная ночь, дикая усталость и отравление коньяком делали свое дело— веки слипались сами собой. Но он противился как мог.

...Нож летел медленно, словно плыл по воде. Переворачиваясь, он блестел острым, как бритва, лезвием. Зуб видел, что нож летит ему прямо в переносицу, но не мог даже пошевельнуться...

Чувствительный удар повыше виска заставил его широко открыть глаза. Не выдержал-таки, заснул. И во сне трахнулся о вентиль какого-то крана. Нет, так дело не пойдет, надо пробираться в вагон.

Стараясь не греметь, Зуб сложил неподатливые створки двери. В тамбуре — никого. В вагон он тоже зашел благополучно. Там его выручил парень в восьмиклинке. Он стоял в дверях служебного купе и зубоскалил с молодой проводницей. За его спиной Зуб и прошмыгнул.

Он пошел по проснувшемуся и уже вовсю жующему вагону, высматривая пустую багажную полку. Его провожали взгляды — любопытные, недоуменно-настороженные и откровенно-настороженные. Зубов вид, конечно, стоил того. Надо долго валяться где-нибудь по канавам, чтобы так выгваздаться.

На всех полках — багаж. Все вагонное пространство забито чемоданами, мешками, сумками, узлами и даже фанерными ящиками. Куда столько вещей? Кажется, собираясь в путь, люди готовы тащить с собой все, что только можно впереть в вагон и засунуть на полку. Позволь только, так иные, должно, и корову прихватили бы.

Наконец нашлась одна свободная. Покосившись на пассажиров, Зуб торопливо влез наверх, под самый потолок и притаился, ожидая, что кто-нибудь завозмущается и начнет стаскивать его за ноги. Но никто не собирался этого делать. Пассажиры продолжали свой бесконечный завтрак, бубнили о чем-то своем, и Зуб успокоился.

Перестук колес доносился все глуше, вагон убаюкивал все настойчивее, все мягче.

25

Проснулся он от толчка. Поезд стоял на месте и дергался, словно вырывался из чьих-то железных рук. Убедившись, что держат его надежно, смирился и замер. В вагоне стало так тихо, что можно было разобрать, о чем переговариваются пассажиры.

— Еще деревьев много, — слышался тихий, немного грустный мужской

голос. — Тополя, акация.

— Листья уже пожелтели? — так же тихо спрашивал какой-то мальчишка.

— Нет, сынка, еще зеленые. Слева береза, так та начала желтеть.

— А на акации стручки есть?

— Есть стручки.

— Я бы пищалки сделал.

— Потом сделаешь.

— А еще что есть?

—- Вокзал стоит. Одноэтажный, маленький.

— Красный?

— Нет, коричневый.

— Лучше б красный был. Правда, лучше, пап?

— Ну, в какой покрасили.

— Или лучше 6 розовый.

— В розовый дома разве красят?

Странный был разговор. Хотелось спать, но Зуб все же свесил голову с полки — посмотреть, кто там разговаривает.

Отец с сыном сидели у окна. Голова у мальчишки была немного запрокинута, а глаза закрыты. Слепой. Веки время от времени вздрагивали, как бы силясь приподняться, но оставались неподвижными. Мальчишка был белобрысый, чистенький, белая рубашка застегнута на все пуговицы. Тонкие его руки покойно лежали на коленях ладошками вниз.

— А заборы в розовое красят?

— Да и заборы, кажись, не видал, — терпеливо отвечал отец.

Он все время смотрел в окно, словно хотел наглядеться и за себя, и за сына. Тут же сидели еще три пассажира и слушали разговор с молчаливым участием.