Чтение онлайн

В Герате есть свой секретарь по иностранным делам, именуемый «мудири-хариджа» 147 . Он сказал, что я смогу отправиться в Туркестан, если найду транспорт. Кроме того, я имел аудиенцию у губернатора Абдул Рахмин-хана, статного старца, носившего высокую астраханскую шапку чёрного цвета и седые усы, как у Гинденбурга 148 . Губернатор также разрешил поехать, куда пожелаю, и пообещал снабдить письмами для властей по пути следования.

Позже я обратился к мунтазими-телеграфу 149 , который говорил по-английски.

– Где Аманулла-хан 150 ? – внезапно спросил он, просунув голову в окошко и убедившись в том, что никого нет рядом.

– В Риме, полагаю.

– Он сейчас на обратном пути?

– Вы должны знать лучше меня.

– Я не в курсе.

– Его брат Инаятулла сейчас в Тегеране.

Мунтазим вскочил от удивления.

– Когда он приехал?

– Он живёт там.

– Чем занимается?

– Играет в гольф. Но настолько плохо, что иностранные дипломаты стараются избегать его общества. Зато как только они узнали, что король Надир-шах убит, то сразу же пригласили Инаятуллу на игру.

Мунтазим покачал головой, раздумывая над этой тревожной информацией.

– Что такое гольф? – наконец спросил он.

Сегодня вечером меня навестил джентльмен из муниципалитета. Он хотел узнать, хорошо ли я устроился. Я признался, что в номере гораздо удобнее со стёклами в окнах. Отелем управляет Сеид Махмуд, по виду из африди 151 , который раньше работал в гостинице Карачи. Он показал мне книгу посетителей, из которой следовало, что граф фон Бассевиц, немецкий консул в Калькутте, останавливался здесь в августе, когда возвращался из отпуска. Я впервые слышу об этой персоне с 1929 года.

Герат, 22 ноября. – Герат находится на протяжённой плодородной равнине, простирающейся с востока на запад; он на три мили равноудалён от реки Герируд на юге и от ближайших отрогов Паропамиза на севере. Здесь два города. Старый город напоминает лабиринт из узких извилистых улочек, который окружают квадратные защитные валы и рассекает по диагонали туннель главного базара длиною в две мили; в северной части ориентиром служит цитадель, внушительная средневековая крепость, построенная на кургане и грозно выделяющаяся на фоне окружающей равнины. Напротив разместился новый город. Одна из двух его широких улиц, начинаясь у входа на базар, ведёт на север, где пересекается со второй под прямым углом. Вдоль улиц выстроились ряды магазинов с открытыми фасадами. Второй этаж над торговыми лавками занимает гостиница. Она соседствует с гильдией медников, которые с рассвета и до заката своим металлическим стуком мешают праздной жизни постояльцев. Чуть дальше, на перекрёстке, в окружении грузовиков затерялась билетная касса, где пассажиры ежедневно толпятся среди тюков с товарами и бочек русского бензина в деревянных ящиках.

Увлечённый контрастом с Персией, я провожаю взглядом случайных прохожих. Внешний вид простых персов, определяемый законами Марджорибэнкса о роскоши, унижает человеческое достоинство; кажется невозможным, что эта свора грязных дворняг в действительности была тем народом, который восхищал бесчисленное множество путешественников учтивыми манерами, великолепием садов, верховой ездой и любовью к литературе. То, как афганцы умеют располагать к себе, мне ещё только предстоит узнать. Однако их одежда и свободная походка выглядят достаточно убедительно. Немногочисленные чиновники носят европейские костюмы вместе с щёгольской шапкой из овчины. Горожане тоже иногда надевают жилеты в викторианском стиле или индийские мусульманские халаты с высоким воротником. Но эти иностранные предметы одежды, в ансамбле с тюрбаном размером с гору постельного белья, плащом из пёстрых одеял и белыми брюками свободного кроя, оканчивающимися расшитыми золотом туфлями в форме гондол, придают их обладателям комичный экзотический вид, какой можно встретить у оперных певцов в индийских шалях. Такова мода, которой следуют афганцы. Таджики, один из персидских народов, предпочитают стёганые туркестанские халаты. Туркоманы носят высокие чёрные сапоги, длинные красные кафтаны и басби 152 из шелковистых чёрных шкур. Самый необычный костюм можно встретить у соседних горцев, которые ходят по улицам в сюртуках из жёсткой белой саржи с болтающимися, словно крылья, фальшивыми рукавами, которые доходят до колен и расшиты узорами, как по трафарету. На базаре время от времени мелькает бязевый улей с окошком наверху. Это женщина.

Смуглолицые мужчины, с ястребиным взором и орлиным носом, в одеждах свободного кроя проносятся в сумраке базара с дьявольской самоуверенностью. Как лондонцы носят с собою зонт, так и они ходят за покупками с винтовкой. Воинственный вид отчасти носит показной характер. Из винтовок нередко не сделать и выстрела. Телосложение многих в тесной солдатской форме не впечатляет. Даже свирепость взгляда зачастую достигается подводкой глаз. Всё это – дань традиции; в стране, где никогда не слышали о верховенстве закона, одна лишь видимость силы уже составляет половину успеха любого предприятия. С точки зрения правительства такие традиции могут казаться вредными. Но, по крайней мере, они помогли сохранить стойкость народа и его веру в себя. Люди вокруг считают, что европейцы должны следовать местным обычаям, но не наоборот. В этом я успел убедиться, когда попытался купить арак: во всём городе нет ни капли алкоголя. Вот, наконец, настоящая Азия без комплекса неполноценности. Аманулла, как говорят, однажды похвастался перед Марджорибэнксом тем, что европеизирует Афганистан быстрее, чем Марджорибэнкс европеизирует Персию. Это стало концом для Амануллы, и, возможно, подобные заявления ещё долго будут вспоминаться его преемникам.

При подъезде к Герату дорога из Персии идёт через горы, пока не встретит там ещё одну, из Кушки, и не свернёт вниз с холмов в сторону города. Мы приехали тёмной звёздной ночью. Такая ночь всегда полна тайн; в незнакомой стране после встречи с дикими пограничниками я испытал такое сильное волнение, какое с трудом могу припомнить. Внезапно дорога привела нас к лесу из гигантских дымовых труб, чёрные очертания которых, когда мы проезжали мимо, чередовались на фоне звёздного неба. На секунду я остолбенел, ожидая чего угодно, но только не появления фабричных труб, пока, наконец, поражённый этими огромными стволами, не увидел силуэт разрушенного купола 153 с причудливыми рёбрами, как у дыни. В тот момент я подумал, что в мире есть только один похожий купол, гробница Тамерлана в Самарканде. Дымовые трубы, следовательно, должны быть минаретами. Я лёг спать и, словно ребенок в канун Рождества, едва смог дождаться рассвета.

Наступило утро. Выйдя на крышу, прилегающую к гостинице, я увидел картину, где семь небесно-голубых столпов 154 вырастают из пустынных полей на нежном фоне вересковых гор. На каждый столп рассвет бросает бледно-золотистый отблеск. Среди них сияет голубой купол, похожий на дыню с откушенной макушкой. Пейзаж более чем живописен, к тому же находится во власти света и ландшафта. При пристальном взгляде каждая плитка – каждый цветок, каждый лепесток на ней – вносит свой малый вклад в гениальность цельного творения. Даже в руинах старинная архитектура напоминает про расцвет минувшего Золотого века. Забыла ли история об этом?

Только отчасти. Миниатюры с видами Герата XV века знамениты и как отдельные произведения искусства, и как источник знаний о персидской и могольской живописи. Но жизнь создавших их людей и сами древние памятники не заняли достойного места в памяти мира.

Причина в том, что Герат находится в Афганистане, а до Самарканда, столицы империи Тимура, но не Тимуридов, проложена железная дорога. Афганистан буквально до недавнего времени был недоступен. Самарканд в течение последних пятидесяти лет привлекал самое пристальное внимание учёных, художников и фотографов. Таким образом, декорациями Тимуридского Возрождения стали Самарканд и Трансоксиана, в то время как Герат, его столица, оставался лишь названием на карте. В наши дни ситуация изменилась на противоположную. Русские закрыли Туркестан, а афганцы открыли миру свою страну. Теперь возможно восстановить баланс. Прогуливаясь по дороге, ведущей к минаретам, я чувствую себя исследователем, нашедшим утраченные книги Ливия или неизвестные картины Боттичелли. Передать переполняющие меня чувства, полагаю, невозможно. Для большинства людей Тимуриды слишком далеки, чтобы романтизировать их историю. Но такова награда за моё путешествие.

Тем не менее эти восточные Медичи не были обыкновенной династией. За исключением Шахруха 155 , сына Тимура, и Бабура 156 , завоевавшего Индию, все они принесли государственную безопасность в угоду частным амбициям; каждый из них оставался в политике тем, кем являлся и сам Тимур, – флибустьерами в поисках неоткрытых земель. Тимур, создав империю в завоевательном порыве, освободил Оксиану от кочевников и вернул тюрков Центральной Азии в орбиту персидской цивилизации. Его потомки, следуя тому же порыву, растеряли все завоевания и занялись саморазрушением. Они не признавали никакого закона о престолонаследии. Они убивали своих двоюродных братьев и даже восхваляли отцеубийцу. Ханы, один за другим, упивались вином до смерти. Но если целью их жизни и было удовольствие, то искусство они считали высшим его проявлением. Подданные послушно следовали их примеру: стать джентльменом означало быть если не художником, то, по крайней мере, ценителем искусства. Когда знаменитый министр Алишер Навои 157 записывал историю Шахруха, то часто цитировал стихи в своём непоэтическом произведении, что и сейчас может вызвать некоторое удивление. Их вкус был изобретателен. Они отправляли художников в Китай за новыми идеями для живописи. Не довольствуясь классическим персидским языком, они писали на тюркском, считая его более выразительным, подобно Данте, который не находил в латыни красоты и живости итальянского языка. Среди даров минувшей эпохи выделяется интерес к биографическим деталям. Несмотря на то, что хронология событий не выдерживает никакой критики, перед нами открывается утомительная летопись политических интриг и гражданских войн, где действующие лица – люди из плоти и крови. В них мы можем узнать наших собственных знакомых. Из дошедших до нашего времени портретов мы знаем, как они выглядели, как одевались и в какой позе сидели на ковре. И памятники, воздвигнутые ими, производят схожее впечатление. Во всём прослеживается личная идиосинкразия, указывающая на столь редкое явление в магометанской истории, как эпоха гуманизма.

По европейским стандартам, это был ограниченный гуманизм. Тимуридский Ренессанс, рождённый при покровительстве властей, пришёлся, как и наш, на XV век и предшествовал возникновению национальных государств. Но в одном отношении эти два течения кардинально различались. Если Европейское Возрождение было в основном реакцией, связанной с отрицанием веры в пользу рационального разума, то Тимуридский Ренессанс совпал с очередной консолидацией религиозных сил. Тюрки Центральной Азии к тому времени успели утратить связь с китайскими материалистическими учениями; именно Тимур утвердил ислам не только как религию, но и как основу социальных институтов. Тюрки, во всяком случае, оказались не слишком склонны к интеллектуальным размышлениям. Потомки Тимура, перенаправившие развитие персидской культуры себе во благо, были озабочены удовольствиями не небесного, а земного мира. Разбираться со смыслом жизни они поручали святым и богословам, которых одаривали при жизни и восславляли после смерти. Но практическую деятельность, на исламской основе, они осуществляли, руководствуясь здравым смыслом, без предрассудков и сантиментов.