Чтение онлайн

– Да я и сам не знаю, – честно признался Алексей. – Скажу тебе только следующее: стремление людей к природе и справедливости мне тоже близко, но я уверен, что осуществить его возможно будет только при условии какого-то чрезвычайно важного знания. И знание это должна дать наука. Так что учись. Рановато тебе в отшельники.

Миссия была окончена, но уезжать не хотелось. Хотелось еще побыть в этом пространстве, посидеть на берегу, посмотреть на реку, понаблюдать, как рыбаки таскают усатых сомов. Если не считать университетских поездок на картошку, Алексею не приходилось бывать в деревне уже лет двадцать. Он с интересом узнавал, как качает насос, ходил смотреть посадки и вообще совал нос в любую мелочь, чем вызывал добродушную усмешку Васи Лапина. С утра Вася собирался косить отаву, и Алексей вызвался ему помочь.

– А ты косил? – с усмешкой спросил Вася.

– Да я способный, – улыбнулся Алексей, – приноровлюсь.

– Ну помоги, – еще раз усмехнулся Вася. – А я пойду косу тебе налажу.

Среди ночи внутреннее беспокойство, сгустившись в почти осязаемый комок, вытолкнуло его из сна. Луна стояла ровно напротив низкого окошка. Он вышел из дома и пошел на зады посмотреть на реку, как будто боялся, что за ночь река утечет, совсем истечет своими струями и на месте ее останется только оставленное водой илистое русло. Кустарник закрывал от него реку, и несколько минут казалось, что его опасения небезосновательны, и эти минуты он провел в некотором волнении. Но еще через несколько шагов в провале черных ракит блеснула морщинистая гладь, и стало ясно, что река ничего не знает о его страхах и по-прежнему струит свои воды – упрямо, невозмутимо и неистощимо.

Свесив ноги в темноту, он сел на обрыве, на том самом месте, где вечером они сидели с Гошей. Едва колеблемая переливающимися складками воды лунная дорожка наискось тянулась от берега к берегу, и по мере того как сама луна поднималась выше и белела, дорожка бесформенно расплывалась, как старящаяся плоть. Давно уже он не ощущал в себе избытка сил, какой знал в молодости; но их было еще ровно столько, сколько требуется для того, чтобы пробежать пять километров, пройти тридцать, прочитать триста страниц, провести бессонную ночь. И вот теперь этот избыток стал наполнять его, словно это река в своей расточительной щедрости дарила его частицами своей проходящей, текучей мощи.

Когда он учился в седьмом классе, в его руки попала книга, еще 56-го года издания, в солидном переплете, с обложки которой из-под насупленных бровей строго смотрел знаменитый пассажир корабля «Биггль», и когда последняя страница ее была перевернута, можно сказать, судьба Алексея решилась бесповоротно, хотя и не без препятствий. В следующем году он перевелся в 57-ю школу, где был биологический класс, и посвятил себя миру живого, став здесь по своему любимому предмету одним из лучших учеников. Но на вступительных экзаменах в МГУ судьба подставила первую подножку. Из трех предложенных тем для сочинения он выбрал «Образы “лишних людей” в произведениях Пушкина и Лермонтова». Ему, в некоторой степени одержимому любимым делом, оказались непонятны, как он выразился, их бессмысленные метания. В пример им он ставил Базарова и тот Антонов огонь, в котором сгорел этот поборник науки, совершенно упустив из виду тяжелую атмосферу николаевской России, которая, согласно тогдашнему канону, и плодила «лишних людей». По какой-то причине подобный излом мысли не удовлетворил проверяющего и вкупе с несколькими досадными ошибками синтаксиса и пунктуации был оценен всего в три балла. Алексей подал на апелляцию, ничего этим не добился, а сделал, как все шептались, только хуже. В результате всего одного балла не хватило ему, чтобы стать студентом биологического факультета, и для всех, кто знал его, да и для него самого это оказалось настоящим потрясением. Предстояла армия, куда он и отправился осенью 87-го года, а вернувшись, устроился лаборантом на кафедру клеточной биологии и иммуннологии, после чего летом следующего года поступил уже беспрепятственно. На этой кафедре он и окончил курс, здесь же учился в аспирантуре и защитил кандидатскую диссертацию, которая, собственно, и вывела его в мир большой науки.

В эти минуты, сидя на берегу посеребренной реки, он еще раз убедился в том, что понимает жизнь как мистическое переживание, поэтому слова, сказанные ему на даче у Кости Ренникова Вадимом Михайловичем, нашли прямой отклик в его душе. Тем более что он и сам все чаще задумывался о том, о чем толковал ему Вадим Михайлович и о чем он сам пытался втолковать Химическому Али в последний их вечер в Эдинбурге.

Наука всегда служила ему надежным убежищем от всех треволнений безумного мира. Он входил в нее, как в подводную лодку, люк за ним надежно закрывался, и он погружался в такие глубины, куда снаружи не достигали никакие отзвуки. Но вот он обнаружил, что то ли лодка дала течь, то ли стало тяжело одному, то ли накопилась тоска по родине, только ему самому стало в ней тесно и мрачно.

Стволовые клетки, которыми занимался он в Шотландском центре регенеративной медицины, сделали ему имя, создали положение, доставили средства, оформили опыт. Но чем больше проходило времени, тем острее он ощущал свой разрыв с наукой истинно фундаментальной, к которой готовил себя с юности. В отличие от Гоши, его совсем не удивляло, что мир иерархичен, и он давно смирился с этим. Гораздо загадочней казалось ему то, что мир был асимметричен, и именно здесь чаял он его главную загадку. На языке науки формулировалась она так – лево-правая висцеральная асимметрия у млекопитающих: от «молекулярных машин» через биофизику к морфологии. Он еще верил в себя, но чувством избранничества могло это называться лишь отчасти. В большей степени это было некое смиренное знание, что мир и он, Алексей, до такой степени составляют одно целое, что он просто не может не понять, не постичь тех тайн, которые у них были на двоих.

При изучении лево-правой асимметрии генетика оказывалась не менее важной, чем эмбриология, а эмбриология – чем биофизика. В предыдущих экспериментах, полученных в лаборатории Патрика Тамма, было показано, что установление лево-правой асимметрии у млекопитающих происходит в два этапа. На первом этапе происходит собственно инициация асимметрии, а на втором идет реализация каскада левосторонности. Было показано, что решающую роль в установлении асимметрии играет сигнальная молекула Nodel, обладающая способностью к самоактивации. Однако пока на этом дело и заканчивалось, так как оставалось не очень понятно, как именно связаны между собой эти два явления. В этом вопросе боролись две основные теории переноса информации: биохимическая и биомеханическая, иными словами, речь шла о том, каким именно образом слом симметрии влияет на активацию каскада левосторонности. Проблемой этой во всем мире занимался только коллектив Патрика Тамма, да еще крохотная группа японцев. И те, и другие для своих экспериментов использовали исключительно эмбрионы мышей, тогда как Алексей часть работы провел и на других видах, в частности, на рыбах и амфибиях. Результаты Патрика Тамма как будто говорили в пользу теории биохимической, тогда как Алексей, основываясь на своих результатах, был склонен объяснять установление асимметрии биомеханически. Экспериментируя на эмбрионах, он показал, что кальциевый каскад в левой стороне тела запускает экспрессию гена Nodel и определил примерное число других генов – 120, участвующих в установлении асимметрии.

Давно уже Алексея не оставляло подозрение, что жизнь не есть простой объект «естественного отбора». Поскольку она собственной своей силой участвует в собственной эволюции, следовало бы изменить дарвиновскую терминологию и говорить уже об «эволюции участия». Взаимодействуя друг с другом и со средой своего обитания, виды создают все более диверсифицированные экосистемы, многие из которых открывают новые пути эволюционному развитию, и эта большая субъективность влечет за собой возможность производить элементарный выбор новых путей эволюционного развития. На этих уровнях сложности сама жизнь начинает играть все более активную роль в своей собственной эволюции.

И вспоминая сейчас книгу Мюррея, он думал, что недалеки от истины его слова об антиэкологической сути существующего социального порядка, раз уж и впрямь естественная эволюция воплощена в человеке. Рассматриваемые просто как вид, люди превращаются в заурядное зоологическое явление, подчиняющееся биологическим законам, которые предположительно определяют борьбу за существование в мире природном. Голод, поэтому, может быть объяснен столь простым для понимания биологическим понятием недостатка пищи, который в свою очередь вызывается не менее понятным перенаселением. А уже само перенаселение объясняет перманентный кризис, ведущий к войнам с целью расширения жизненного пространства.

Но эти рассуждения открывали еще более широкий и необычный взгляд: есть ли причины считать, что человеческий мозг, который сам по себе является продуктом как эволюции естественной, так и культурной, представляет собой решающую, высшую точку природного развития? То, что является неотъемлемой его чертой – необыкновенная способность думать о сложных концептуальных идеях, – выросло из нервной сети примитивных беспозвоночных, ганглий, моллюсков, спинной хорды первых рыб, мозгов амфибий и спинного мозга приматов. И если принять термин «социальная экология», то станет видна и вытекающая отсюда задача, а именно изучение тех точек социальной эволюции, в которых началась инициация, постепенно приведшая общество к оппозиции природному миру, а также следовало бы уяснить, как эта оппозиция развивалась с начала истории первобытного общества и до наших дней. Действительно, если человеческий род способен не просто губить природный мир, но, как форма жизни, сознательно и успешно обогащать его, необходимо определить те факторы, которые превратили людей не в активных партнеров естественной эволюции, а в неких паразитов на теле земли.

И было похоже, мысль эта оказалась последней дельной мыслью в эту упоительную ночь.

Песчаная дорога светлела в лунной дымке. Бесформенные полувысохшие осокори, окутанные поднимающимся туманом, были похожи на воинов, преграждающих подходы к таинственным речным струям, где русалки свершают свои прелестные обряды. Алексей сорвал веточку полыни и поднес ее к носу. Какое-то существо встало у него на пути. Сперва он принял его за собаку, но звуки, которое издавало существо, были похожи вовсе не на лай, а на какое-то злобное фырканье. Алексей передвинул клемму налобного фонаря, и в него впились два колючих зеленых глаза, потом он разглядел вздыбленную шерсть и полосатый хвост. «Тьфу ты, – подумал он и с досадой, и со смехом, – это же енот, крошка-енот. Енота испугался».