Чтение онлайн

Цок-цок-цок-цок

Ясными подковами!

Хочешь быть молодцом?

Выше держи голову!

Цок-цок-цок-цок

Ясными подковами...

И снова и снова, все громче, все задорнее. Еще минута - и нас подхватило быстрым, бодрым ритмом этой присказки. Как хорошо оказалось идти в лад ей! Это была не музыка, не барабанная дробь, но шаг отбивался так четко, так легко, что и мы стали чеканить, сначала негромко, а потом в полный голос, в такт идущим впереди:

Цок-цок-цок-цок

Ясными подковами!

Хочешь быть молодцом?

Выше держи голову!

Прошло лихое времечко,

А будущее - наше!

Играй, моя жалеечка,

Рысью - марш!

Цок-цок-цок-цок

Ясными подковами...

Это было хорошо! В этих четких строчках и впрямь был звон подков, был призыв, он веселил шаг, и хотя рубашки прилипли к плечам, никто уже не думал о дожде.

Лучинкин оборачивал к нам улыбающееся, блестящее от воды лицо с прилипшими прядями на лбу и махал рукой, словно дирижировал. И мы всё громче, веселее, напористо, назло дождю твердили свое:

Цок-цок-цок-цок

Ясными подковами!

Хочешь быть молодцом?..

39. НАШЕ ЗАВТРА - РАДОСТЬ!

Завтрашний день - что он сулит? Что будет завтра? С каким чувством неуверенности засыпает человек, который не знает этого! Как тревожно спит тот, кто не ждет от завтрашнего дня ничего хорошего!

Наши ребята получили счастливую уверенность не только в завтрашнем дне - это еще не все! Мало знать, что ты будешь сыт, обут, одет. С этого мы начинали, поначалу и это было немало, но теперь эта маленькая радость больше не могла нас удовлетворить. Нет, теперь ребята были уверены в том, что завтрашний день принесет радость более полную, чем простое спокойствие и сытость.

Когда-то, очень давно, в самом начале моей работы в коммуне, Антон Семенович сказал мне:

"Человек не может жить на свете, если у него нет впереди ничего радостного. Завтрашняя радость - это и есть то, для чего мы живем. И вот запомни: в нашей, в педагогической, работе это почти самое важное. Сначала нужно вызвать ее к жизни, эту самую радость, и чтоб ребята видели, ощущали: вот она! А потом - это трудно, но как важно! - надо претворять эту простую радость во все более сложную, человечески значительную. Сначала этой радостью для ребят будет, может быть, какой-нибудь пряник или, скажем, поход в цирк. А потом радостно станет исполнить свой долг. Хорошо поработать. А может быть, даже жизнь отдать ради большого, общего, ради великого дела. Понимаешь? Я бы даже так сказал: воспитать человека - значит воспитать у него перспективные пути, по которым располагается его завтрашняя радость. Понимаешь? Вот предложи ребятам устроить каток. Они с жаром примутся за работу, увлеченные перспективой развлечения. Простая перспектива, не очень ценная. Но работа пойдет, пойдет, и на пути будут возникать разные задачи. Где греться? Где и как поставить скамейки? А нельзя ли получше устроить освещение? Смотри, как усложняется перспектива даже в самом начале, на первых порах. И ты в нашей жизни уже не раз видел: когда коллектив сживается в семью, уже ближайшая перспектива - всем сообща, коллективно работать захватывает и радует".

Я вспоминал этот разговор, примерял сказанное Антоном Семеновичем к нашей жизни и видел: да, такая близкая перспектива, такое общее стремление к завтрашнему дню, наполненному коллективным действием и коллективным успехом, есть у нас. Несомненно есть! Ребята встают поутру с одним чувством: предстоит общее дело, общий труд - хорошо! Поработаем!

Подружились мы и с колхозом имени Ленина. Неверно, что добрая слава на печи лежит и только худая по дороге бежит. Раза два мы спасали колхозное сено от дождя - прибежали незваные и всей гурьбой быстро скопнили, а через день раскидали снова и еще пришли поворошить под горячим солнцем. Немного, но и этого было довольно, чтобы о нас сказали: "Хорошие ребята, весело работают!" И наша добрая слава не стала залеживаться на печи, а соскользнула с нее и побежала по широкой дороге вперед и вперед.

Вместе с деревенскими пионерами мы пропололи колхозную капусту и свеклу, а они потом пришли на помощь к нам, на наш огород. И уж никогда не бывало так, чтоб привезли фильм, а нас забыли позвать.

Поддержал нашу славу еще и такой случай. В ожидании сеанса мы сидели в большом, просторном зале (при совхозе и МТС был хороший клуб) и, переговариваясь между собой, разумеется, прислушивались к тому, что говорилось вокруг. Один парнишка, лет семнадцати, сказал, что напишет в газету про совхозную повариху: у нее есть сынки и пасынки - одним щей переливает, другим недоливает, одним каши на донышке, другим - горкой.

–  А какая у вас газета? - деловито осведомился Подсолнушкин.

–  Ну как же, при политотделе выходит. Там название такое есть: "За ушко да на солнышко" - вот про нашу Авдотью Сергеевну туда и написать.

–  А как фамилия вашей Авдотьи Сергеевны? - спросил вдруг Репин.

–  А тебе зачем? - ответил парень вопросом на вопрос.

–  Просто так, ни зачем.

–  Ну, Бойко. Дальше что?

–  Постой, постой! А есть у вас в совхозе Семен? А Василий? А Ефим?.. Нет Ефима? Мне Ефим нужен. А Пантелей? А Филипп?.. Тоже нет? Ну, а Иван-то есть?

Мы недоумевали, а парень, затеявший разговор о поварихе, и вовсе стал поглядывать на Андрея с опаской. А тот, скосив глаза куда-то в угол, озабоченно пошевелил губами, помолчал... И совсем неожиданно предложил парню:

–  Вы лучше не заметку, а карикатуру, и под карикатурой стихи. Вот хоть так:

Зачем же вы, товарищ Бойко,

Такой проводите дележ?

Ну чем Семен, Иван, Василий

На Александра не похож?

Ребята - и мои и совхозные - так и ахнули, словно на их глазах совершилось величайшее чудо. А когда это четверостишие действительно появилось под злым и очень смешным рисунком в разделе "За ушко да на солнышко", наша популярность неслыханно возросла.

–  Вон тот, тот самый! Это он сочинил! - говорили и молодые совхозные рабочие и даже взрослые люди, когда мы появлялись в клубе.

Это была первая толика доброй славы, которую прибавил нашему дому Андрей Репин.

40. ИГРА

Вот так мы жили, и каждый день обещал нам что-нибудь хорошее.

А с приездом ленинградцев перед нами встала еще одна близкая радость она называлась "спортивная игра".

Но прежде чем вернуться к ней, скажу еще об одном.

–  Семен Афанасьевич, - обратился ко мне Сергей Стеклов, - как хотите, а без горна нельзя. Нельзя и нельзя! Как по тревоге встать? Как сбор трубить? От звонка толку мало!

–  Давай поговорим на совете и решим, как быть.

–  Семен Афанасьевич, лучше на совете не говорить. Что ж Королю опять глаза колоть...

–  Ты что, Сергей? Ты в своем уме?

–  Семен Афанасьевич, так ведь он давно уже сказал при всех: "Отстаньте, я взял горн, а Володьку не троньте, он ни при чем".

–  Когда это он сказал?

Стеклов еще больше понизил голос:

–  Так ведь, Семен Афанасьевич, Володька все мается... за всеми ходит, канючит. Король раз услыхал и говорит: "Это я. Так все и знайте. И ты, черт вредный, Репин, тоже знай, плевать я на тебя хочу: это я взял горн, а Володька ни при чем".

–  А Володя что же?

–  Да он не при Володьке. И еще погрозился: если кто Разумову скажет, я тому голову оторву. Ну, никто и не стал связываться. Володька и не знает, что Король на себя наговорил. Да нет, Семен Афанасьевич, вы не думайте, никто не верит, - прибавил Сергей. - Ясно, это уж он со зла на Репина. "Если, говорит, ты Володьке хоть заикнешься, я тебе..."

Признаться, Сергей меня огорошил. Разумеется, я не верил и не мог верить тому, что сказал Король. Сказал он, конечно, "со зла", это верно. Однако невесело убеждаться, что еще многое в доме делается и говорится помимо тебя, что есть вещи, о которых тебе не рассказывают, которые до тебя либо вовсе не доходят, либо раскрываются вот так, случайно. И надо же было Королю сморозить такую глупость!