Чтение онлайн

– А самый подходящий час какой? – перебил его Эдикус.

– Первый час дня, – смешался Гай Антоний, – и…

– Договаривай, договаривай, – подбодрил его Сергий.

Патриций собрался с духом и выпалил:

– И я хочу, чтобы вы все стали моими свидетелями!

– Все четверо? – уточнил Лобанов. – Или все пятеро?

– Все девятеро! Нужно, правда, десять свидетелей, но я уговорил Гету – это брат невесты.

Сергий оглядел друзей, улыбнулся Тзане, энергично кивающей ему – соглашайся, дескать! – и спросил:

– Ну что? Засвидетельствуем?

– Лично я согласен, – ответил Эдик.

– И я, – кивнул Искандер.

– Годится, – прогудел Гефестай.

– А мы – как прикажете! – ухмыльнулся Акун.

– Мы будем твоими свидетелями, – обернулся к Гаю Лобанов. – А кто хоть невеста?

– Она дакийка, и ее зовут Сасса, – проговорил патриций, и по тому, как он это сказал, стало ясно, что невесте повезло – ее любят. Очень.

– Ну, это дело надо обмыть! – засуетился Гефестай. – Уахенеб! Тащи фалерн! Кадмар, сообрази закуску!

Названные кинулись исполнять поручения, и Тзана быстренько накрыла стол.

– Ну, совет вам да любовь! – сказал Эдик тоном деда Могамчери.

Гай Антоний Скавр, с улыбкой человека, избавленного богами ото всех проблем разом, посмотрел на Чанбу, стоящего у порога комнаты, поднял взгляд выше, и лицо его выразило безмерное удивление. Привстав, он выговорил:

– Отец?!

Сергий обернулся. В дверях стоял пожилой мужчина с обрюзглым холеным лицом, закутанный в тогу сенатора и порядком пропыленную лацину.

– Я шел следом от самого форума, сын, – проскрипел сенатор. – Кто это с тобой?

– Это не они со мной, – сдержанно ответил Гай, – а я у них. Это те самые преторианцы, отец. Знакомься: Сергий Корнелий Роксолан, кентурион-гастат претории!

Сергий отвесил четкий поклон и пригласил растерянного сенатора разделить с ними трапезу.

– Присоединяйтесь, сиятельный, – прогудел Гефестай добродушно, – тут на всех хватит!

Сенатор поджал губы.

– Так ты не выполнил моего задания? – надменно спросил он. – Почему?

– Странный вопрос, – пожал плечами Гай, сдерживаясь. – Потому, что не захотел пачкать имя. Потому что мне стало противно совершать подлый поступок. Потому что эти люди научили меня главному – дорожить своей честью!

У сенатора на лбу вздулись вены.

– Ты хоть понимаешь, что наделал? – еле выговорил он. – Мы разорены! У меня больше нет ни дома на Палатине, ни виллы в Байях! Я всё продал, чтобы расплатиться с долгами!

– Расплатился? – спросил сын с оттенком отчужденности.

– Да! – рявкнул отец.

– Тогда чего тебе еще не хватает?! – перешел Гай Антоний в атаку. – Ты же сенатор! Казна выплачивает тебе по шестьсот тысяч сестерциев в год! Тебе этого мало?

– Речь не обо мне! – взревел Элий Антоний. – Я свое отжил! А тебе скоро придет пора занять мое место в сенате! И на какие шиши ты собираешься жить? За что покупать чернь? Чем оплачивать достойные твоего звания обеды?!

– Отец! – сказал Гай проникновенно. – Да не хочу я мрамор протирать в курии, выслушивая сплетни и вздорные речи лощеных старцев в тогах с широкой каймой! Не хочу! Мне не нужно это, понимаешь? Это не мое, это скучно и мелко! Была бы хоть польза от того сената, так ведь нет ее! Или ты не знаешь, кто ныне правит? Принцепс Адриан, здоровья ему и долгих лет! А сенаторы – это так… дань традициям!

Сенатор несколько минут молчал, как будто его Юпитер молнией поразил.

– Собирайся! – резко сказал он. – Мы уезжаем!

– Куда? – спокойно поинтересовался Гай.

– В Рим! – рявкнул отец.

– Нет, – покачал головой сын, – никуда я с тобой не поеду.

– Что-о?! Мальчишка!

Сергию даже жалко стало старика – тот действительно не понимал, как такое может быть, чтобы сын сенатора сам, по доброй воле, отказывался от места в жизни, уготованного лучшим из лучших.

– Отец, – серьезно сказал Гай, – я знаю твое право. В твоей воле убить меня, но не забывай – ты не в Риме, ты в Дакии. Чуешь, чем здесь воздух пахнет? Свободой! Я прошел всю степь, отец, не позволив убить себя диким варварам, а уж тебе и подавно не позволю. Пойми, я стал другим. Я многое понял, многое увидел по-новому. Я встретил девушку, которую полюбил. И я не хочу кичиться патрицианством. Ну, то есть я горжусь тем, что я патриций, но всего в жизни буду добиваться сам! Я построю дом и введу в него… нет, лучше внесу на руках свою жену. Я куплю стадо и буду разводить коров. Скажешь, это позор для патриция? А мне нравится!

Сенатор растерялся.

– Не понимаю, – затряс он головой, – не понимаю! Чего ты хочешь, объясни!

Гай улыбнулся:

– Я хочу выходить по утрам, глядеть на горы – и знать, что ничего не может случиться слишком уж плохого, пока есть на свете такая красота. Я рассчитываю прожить свою жизнь именно здесь, где я могу слышать, как бежит вода, и видеть, как листья осин становятся золотыми осенью и снова зеленеют весной. Я хочу, проснувшись утром, видеть, как мой собственный скот пасется на лугу, и слышать, как лошади переступают с ноги на ногу в своих стойлах. У меня в жизни много было возможностей учиться по свиткам, но всё здесь – вроде свитка, который может читать каждый, кто молча постоит на месте. Это – Дакия, и я пришел домой.

Сенатор медленно присел на ложе и сгорбился.

– Не печальтесь так, сиятельный, – негромко проговорил Сергий, – просто ваш сын вырос и принял свое решение. Или вы думаете, что он теперь бросится головой в навоз? Отнюдь нет! Дакии нужны энергичные умные люди, магистратов тут нехватка. И не томных хлыщей из Рима, а своих, проверенных людей! Вот увидите – пройдет не так много времени, и Гаю самому захочется попробовать себя в политике. И он придет в сенат. Но не папенькиным сынком, а знающим себе цену, уверенным человеком с закаленной душой и твердым сердцем!

– Как говорит мой дед Могамчери, – серьезно сказал Эдик, – когда гниение и разврат приходят во грады человека, его все еще ждут пустыни и горы.

Сенатор скорбно усмехнулся, вздохнул и сказал:

– Налейте мне вина, что ли…

Гефестай щедро ливанул фалерна, спросив деловито:

– Подскифить или развести?

– Вода мне не поможет, – отмахнулся сенатор и поднял кубок: – На здоровье тебе, сын. – Выпив до дна, он промокнул губы салфеткой и философски добавил: – Что ж.…«Брак в июне хорош для мужчин и счастлив для женщин!» А дом я тебе куплю сам, в Сармизегетузе они дешевы…

Еще не начался день, когда в двери дома жениха застучали пучки прутьев – это пришел фламин, главный жрец местного храма Юпитера Феретрия.

– Первый час дня – лучший для обручения, – объявил он.

– А я думал, – зашептал Эдик, – Гай просто так сказал.

– О святом, – сурово поправил его Искандер, – здесь просто так не говорят.

Чанба забурчал что-то о занудстве некоторых присутствующих.

А присутствовали многие – весь перистиль был забит народом. Соседи, бывшие сослуживцы Гая, знатные горожане. В толпе гостей Сергий заметил и Верзона с Тиберием Клавдием.