Дорога затмения
Шрифт:
Переход от отчаяния к надежде был слишком резким.
— Нет, — выдохнула Падмири. — Нет, я должна… — Она сама подивилась ноткам искреннего сожаления, своевольно влившимся в ее голос. — Мне велено проследить, чтобы все прошло хорошо. Рани желает, чтобы храм очистился до рассвета. Я буду ждать здесь, — торопливо прибавила верная почитательница Ганеши и Майи, ибо даже мысль о том, что ей следует спуститься куда-то, вызвала у нее тошноту. — А после того как все кончится, мне поручено организовать всенародную тризну и последующие торжества. — Удачная мысль, похвалила она себя. — Такова воля рани.
— Такова воля рани, — повторил смиренно прораб. — Плотина будет разрушена, и храм Кали очистится до рассвета. — Он повернулся к строителям и дал им знак собирать инструменты.
Когда рабочие удалились, она с трудом доковыляла до самой огромной из ям и со стоном опустилась на щит, грубо сколоченный из необрезанных досок. От угольков, подернутых пеплом, исходило тепло, весьма сейчас ей необходимое, ибо Ганеша убрал ладонь с ее лба, и ночь сделалась зябкой. Недавнее возбуждение совершенно опустошило Падмири. В душе ее не осталось ни желаний, ни чувств — она застыла в оцепенении и даже не шелохнулась, когда до нее долетел победный и все нарастающий грохот.
Письмо брамина Рахура к султану Шамсуддину Илетмишу.
Делийскому султану на девятом году его правления брамин Рахур, восседавший подле раджи Датинуша и новой рани нашего княжества Тамазрайши, шлет свой привет.
Несомненно, это письмо смутит тебя, мусульманин, и, думаю, почти так же, как обстоятельства, потребовавшие его написания, смущают меня. В любых иных мыслимых ситуациях подобный шаг с моей стороны был бы невероятен, но я узнал нечто такое, что вынудило меня обратиться к тебе в соответствии с указаниями покойного раджи Датинуша, которые он мне оставил, когда был еще жив.
Не столь уж давно княжество Натха Сурьяратас потрясла смута, затеянная родней правящего раджи и сильно ослабившая наши позиции в мире. Тогда, помнится, ты и стал взимать с нас довольно крупную дань — видимо, с целью остеречь Датинуша от накопления средств, достаточных для создания армии, способной противостоять султанату. Что ж, это твое право, и я не стану его обсуждать. Ты вызываешь во мне стойкую неприязнь, но некоторые твои качества, с моей точки зрения, заслуживают и какой-то толики уважения. Верно ли, что ты сумел заключить выгодный для себя и для спокойствия подвластной тебе страны договор с этим дьяволом во плоти, именуемым у нас Дженгиз-Кханом? Если верно, это деяние говорит в твою пользу.
Теперь о более важных вещах. Мне сообщили, что недавно ты получил несколько опрометчивое письмо от молодой рани нашего княжества Тамазрайши. В связи с этим мне надлежит кое-что пояснить. Видишь ли, наша рани, плотью уже созревшая для материнства, в сути своей пока остается более девочкой, чем рассудительным и осмотрительным существом. Полагаю, что начальник дворцовой стражи не сумел еще доходчиво обрисовать ей, как обстоят дела между Дели и Натха Сурьяратас. Тамазрайши наделена властным характером, ей присуще исключительное сознание своего благородства, именно этим сознанием и подпитываются сейчас ее дерзостные мечтания. Только мечтания, которым в силу множества обстоятельств не суждено воплотиться в реальность, о чем тебе следует знать. Постарайся учесть, что, заносчиво к тебе обращаясь, наша рани вовсе не располагает никакой воинской силой. Ее армия состоит из ограниченного числа стражников, горстки отставников, периодически объезжающих наши границы в засушливые времена года, и караульной роты, оберегающей государственный флаг, чтобы каждый, кому не лень, мог удостовериться, что тот еще на месте. Нет сомнений, у нее хватит характера, чтобы вести за собой войска и даже выиграть битву, но на пустом месте армию не сколотишь. Воля рани неукротима, тон, в каком она к тебе обращается, недвусмысленно свидетельствует о том, однако подкрепить ей свои притязания нечем, что, безусловно, ни в коей мере не унижает ее.
Прежде чем ты пошлешь своих людей бесчинствовать на нашей земле, исходя из того, что тебя якобы оскорбили, взвесь хорошенько, так ли уж это необходимо. Утесняя народ, вдохновленный богами, ты совершишь прегрешение, за которое тебе придется ответить в будущих жизнях. Ты ведь пока что живешь привольно в своей составленной из кусочков стране, с войной твое благоденствие кончится. Найдутся земли, готовые взять нашу сторону, они отвлекут на себя силы, помогающие тебе поддерживать хрупкий мир с этим дьяволом Дженгиз-Кханом. Позволь Тамазрайши тешить свой норов и выступай против нее лишь тогда, когда заслышишь топот слонов и увидишь наши развернутые боевые знамена. Надеюсь, ты понимаешь, что я говорю о совсем уж невероятных вещах.
Посылая это письмо, я предаю свою рани, но сохраняю верность заветам раджи. Сознавая себя недостойным служить Тамазрайши, я незамедлительно предам свои личные вещи огню, а сам оставлю дворец, чтобы посвятить остаток своих дней размышлениям и созерцанию. Такая участь вполне приемлема для людей, понимающих, что делает с нами оборот колеса, когда приходит время платить по счетам. Не стремись снестись со мной снова, ибо это будет воспринято как попытка унизить достоинство моей рани, над доверием каковой я надругался со столь несвойственным мне прежде коварством.
ГЛАВА 12
Они начали с мелкой живности. Всякая принесенная сюда тварь была сноровисто обескровлена, тушки бросали в огонь. В воздухе висел отвратительный смрад, ароматические курения не помогали. Потом к алтарю повлекли более крупных животных — коз, баранов, ослов и даже одну лошадь. Сверкали ножи, а поклонники Кали тянулись к Сен-Жермену, их пальцы пятнали кровью золотые шелка его одеяний.
Сен-Жермен, богато разряженный, с золотой короной на голове и выпачканным серебряной краской лицом, запретил себе как-либо реагировать на всю эту бойню. Глаза его были открыты, но мозг не воспринимал ничего, в уши влетал визг несчастных животных, но сознание не смущалось и этим. Интересно, что теперь с Руджиеро, раздумывал он. Довезли его до границы или ему удалось убежать? Так или иначе старый упрямец должен добраться до Дели, однако что с ним станется дальше — огромный вопрос. Впрочем, по свету разбросано немало домов, где он сыщет приют и поддержку, но Руджиеро, скорее всего, отправится в Рим. Хотелось бы поглядеть, как его встретит Оливия. Хотелось бы, но кое-кому это вряд ли удастся. Кое-кто вскоре встретится со своей истинной смертью, и события этой жизни навсегда перестанут его волновать.
Главный жрец приблизился к трону, на котором восседало детище Шивы, бухнулся на колени и, монотонно раскачиваясь, что-то гнусаво запел. Сен-Жермен задумался о Падмири, потом перевел взгляд на огромную статую Кали. Изваяние впечатляло, но он знал и других богов.
Тамазрайши самолично вспорола глотку большому барану, фонтаны крови брызнули на нее. Она исступленно вскрикнула, заходясь от восторга, пронизавшего все глубины ее извращенного существа.
Стукнул хурук — ритуальный маленький барабанчик, он повел твердый ритм, к нему приплелись заунывные звуки рога, следом взвизгнула флейта. Когда баран наконец свалился, все инструменты смолкли, но это длилось лишь миг.
Тамазрайши волнообразно задвигала бедрами и животом. Движения ее были поначалу заученными: обряд есть обряд, ему должна подчиняться и верховная жрица. Но… кто сказал, что она не может выдумать свой ритуал? Подчинение чему-либо всегда ей претило, и Тамазрайши, как шаловливая девочка, стала двигаться повольней, словно бы проверяя, не вызовут ли ее проказы неодобрительные возгласы в публике. Таковых не последовало, и Тамазрайши позволила себе все. Голая, натертая соком лесных ягод, она черной молнией металась перед богиней, и музыканты едва успевали за ней.
Собравшиеся взирали на нее с обожанием. Нет, далеко не все из них были преданы Кали. Их кумиром была эта девчонка, ибо за ней стояли и сила, и власть. И энергия, заражавшая всех неуемным весельем. Разве мог дать такое им старый раджа? Даже выйдя плясать, он не добился бы результата. А девчонка одним движением бедер зажигала в их жилах огонь.
Сознавая это, плясунья принимала все более чувственные и откровенные позы. Ее омывали волны всеобщего возбуждения, она в них купалась, она их вбирала в себя.
Надутый и важный Судра Гюристар отирался у алтаря. Он тоже покачивался и приплясывал вместе с толпой, но не разделял ее настроений. Для публики Тамазрайши являлась высокочтимой и недоступной рани, а для него она была просто подстилкой. Правда, красивой и весьма притягательной, что тут скрывать, однако ему не нравилось то, что она вытворяла. Ей совершенно не стоило выставлять свои прелести напоказ. Ну ничего, парочка тумаков выбьет из молодой кобылки игривость.
Словно бы заглянув в его мысли, проказница подбежала к нему. В черных глазах полыхала насмешка. Гюристар приосанился и попытался ее ухватить, но она ускользнула и рухнула на колени. Музыка смолкла, толпа застонала, а Тамазрайши, поклонившись богине, на четвереньках вползла на алтарь.
Там она резво вскочила на ноги и принялась бесстыдно гладить себя, теребя свои груди, соски, зазывно ероша черные завитки в области паха.
Вздохи, шепоты, страстные стоны пронеслись над толпой. Многие зрители стали копировать движения жрицы. Вновь застучал хурук, но ритм его уже был не четким, а лихорадочно скачущим, и он все убыстрялся. С ним нарастало и всеобщее возбуждение, глаза собравшихся маслянисто блестели. Похоть, в одно мгновение охватившая всех, подстрекала бесстыдницу к новым безумствам.
Но их запас уже был исчерпан, и Тамазрайши остановилась, обводя пылающими глазами толпу. Розовый язычок облизнул пунцовые губы.
— Судра Гюристар, — спокойно сказала она. Ласково, словно мать, подзывающая дитя. — Подойди-ка сюда. Ты мне нужен.
К чему, к чему, а уж к этому Гюристар был готов. Он ждал этого момента давно, но в душе его вдруг ворохнулось чудовищное подозрение. Даже не разрешив себе призадуматься, Судра вытолкнул из головы глупую мысль. Девчонка без ума от него, тут не будет подвоха. Сейчас он покажет, кто истинный господин высокородной и изнывающей от желания вертихвостки. Твердым шагом бравый усач взошел на алтарь, зная, что на него сейчас устремлены все взгляды.
— Встань на колени, мой командир. Сейчас ты получишь все, что желаешь. — Млея от вожделения, Гюристар молча повиновался. Нагнувшись, Тамазрайши стащила с него куртку и резким движением швырнула ее жрецам. — А теперь приласкай меня. Так, как умеешь лишь ты. — Она уже добралась до рубашки, потом принялась за кушак.
Он мял руками горячие ягодицы, вжимаясь лицом в забрызганный кровью живот. Кушак был отброшен, плиссированные шаровары упали, освобожденный жезл Судры Гюристара вскинулся и задрожал. Толстая раздутая головка его полыхала ярче, чем губы жрицы.