Чтение онлайн

Сказать правду, я примерялся все сделать в эту поездку. Но нев Калифорнии, не подумайте; это было бы, кажется, окончательным скотством. Нет, я думал про Неваду. Там оружие продают без предварительной заявки, там нет ограничений на владение и ношение, да к тому же вся эта роскошная пустыня. Представляете? Едешь по какой-нибудь гравийке, пока она не оборвется, миля за милей, миля за милей в никуда — как говорится, за горизонт, в настоящее Гдетотам. Бросаешь ключи в замке, и дальше пешком. Выбрал направление и пошел. А где остановиться, поймешь сразу. Лично я представляю себя на вершине утеса, и широкий вид на пустыню, от которого захватывает дух, — вся эта палевая бескрайность распахнута подо мной. Я думаю, что славно будет принять крапочку, последнюю водку-тоник под закат солнца. Не кривитесь. Я возьму авиатранспортную бутылочку размером с аптечную пипетку — может, получится слямзить в самолете. Но не больше, нет, — в такой момент хочется иметь ясную голову. И потом, когда солнце сядет, я лягу навзничь на скале и немного порассматриваю звезды. Я догадываюсь, что звезды там как надо, не хуже, чем в Нью-Мексико. Не буду пугать вас дальнейшим. Просто представьте звезды — я рассматриваю звезды.

Обычно фыркают: «Легкий выход». Какая чушь. Когда я собирался в аэропорт, мать только проснулась. Сидела в каталке. Анета причесывала ее. За этим делом Анета обычно напевает — смягченные, медленные версии классических роковых песен. Она умеет спеть фогхэтовский «Медленный ход» [93] как польскую колыбельную 19 века. Я попросил Анету на минутку оставить нас с матерью одних, и это удивило их обеих.

— Ну что, лечу на свадьбу, — сказал я, и мисс Вилла кивнула.

Она не сводила глаз с Анеты, которая, заполняя время ожидания, поправляла фотографии на стене в коридоре. Раньше я ничего не скрывал от Анеты, и мать поняла: что-то не так.

— Такси вот-вот приедет, — сказал я.

С неприбранными волосами мисс Вилла выглядела такой ветхой и хрупкой — такой облезло-старой с этими жесткими прядями костяного цвета вокруг лица. То есть такой беспомощной, черт меня дери. Но у нее все будет в порядке: мы неслабо наварились с продажи отчего дома, еще до Катрины. Я все скалькулировал. Я вписал ее в договор аренды. Я даже сделал ей доступ к своему банковскому счету, чтобы она могла обналичивать все выписанные на меня чеки после вы-знаете-чего (заметьте — включая ваш чек на возмещение убытков). Она все поймет — яблоко от яблони, ну, вы поняли.

— Ладно, — сказал я, и тут, к моему изрядному удивлению, на глаза мои навернулись слезы. Вот дьявол. Я не хотел, чтобы она заметила; я удержал ее голову — так она не могла посмотреть вверх — и, наклонившись, поцеловал в лоб. — Ма, я тебя люблю, что б там ни было, — сказал я и долго не отнимал губ, словно мне не хватало сил оторваться.

Мы с ней не склонны к таким нежностям, и, не буду отрицать, меня подмывало укусить ее — не больно, а просто чтобы высосать ее отравленный мозг, как переселенцы на Западе высасывали яд из укуса гремучей змеи, — п-тьфу. А может, чего уж притворяться, и побольнее. На мгновение запах ее свежевымытых волос напомнил мне раскидистый куст глицинии, что рос около нашего гаража в Новом Орлеане и подслащивал весенний воздух, но это была просто обонятельная иллюзия, скверный фокус сознания. Пахло всего-навсего шампунем для старух из универмага «Дуэйн Рид». Этот запах не имел никакого отношения к моей жизни.

Когда я наконец выпрямился, то понял, что блеф не удался: в глазах мисс Виллы плескались испуг и недоумение. Она выудила из бокового кармана на кресле пачку липучек с карандашом и яростно нацарапала короткую записку, которую я свернул и сунул во внутренний карман пальто.

— Такси приехало, — сказал я, хотя такси еще не было, и, взяв ее костлявую руку, снова поцеловал ее в лоб, на сей раз бегло — легко и кратко, будто муха села, — и, выйдя на улицу, плюхнулся на чемодан и подпер голову руками.

Таксист оказался из Бангладеш, он сообщил, что в Калифорнии у него есть родня. На середине Рузвельт-драйв я развернул записку. Там было написано: НЕТ. Больше ничего. Я долго смотрел на нее, бумага темнела, когда машина ныряла в тоннели под домами, потом, когда мы выкатывали из сумрака, солнечный свет поджигал ее в моей руке. НЕТ. Водитель поначалу позволил мне курить, но на мосту Трайборо он сказал, что с него хватит.

— Пожалуйста, сэр, — взмолился он. — Пожалуйста, не надо больше.

Срочно в номер:

— Самый ранний рейс, на который мы вас можем посадить, это в 11:15, — сказала девушка-контролер по имени Кейша.

— А когда прибывает?

— Сейчас посмотрим.

Щелк, щелк, хлоп по клавиатуре.

— Тринадцать тридцать пять.

— Нет, нет, это слишком поздно, — сказал я. — У меня свадьба в два. К двум я никак не успею.

— Сожалею, сэр, но это все, чем мы можем вам помочь.

— Нет, нет, не все. Послушайте, я здесь сижу со вчерашнего утра. Мы даже не приземлились здесь — нас привезли из Пеории автобусом, вашей особо секретной линией. Я не спал с четверга. Мой седалищный нерв так воспалился от этих кресел, что мне, видно, придется вставить новую середину тела. А в этом поможет, наверное, только фокусник с пилой и деревянными ящиками. На обед я ел бегемотье говно. Недавно чикагская полиция чуть не спрыснула меня газом. Все потому, что моя дочь сегодня выходит замуж, и мне нужно туда попасть — и я туда попаду. Я не вру, это вопрос жизни и смерти.

— Первый рейс в 9:50, но там…

Щелк, щелк, хлоп.

— …распродано все, и даже больше. Я с радостью поставлю вас в резерв на этот рейс, но шансов практически никаких. Это я честно говорю. Как вы знаете, у нас была вчера нелетная погода, и мы теперь изо всех сил стараемся наверстать. Мы тут все в одной лодке.

— Лодка! — сказал я. — Шлюпка, точно. Так будет быстрее. Вы можете посадить меня в шлюпку? Я буду грести.

— Еще раз прошу прощения, сэр. Я вас поставила в резервный список на 9:50, а вот ваш посадочный талон на 11:15. Выход Эйч-4, посадка начнется в 10:45.

— Вы, кажется, не поняли.

— Сэр, за вами уже очень длинная очередь. Если бы я могла отправить вас хоть немного раньше, то, уверяю вас, я бы так и сделала. Выход Эйч-4, и спасибо за то, что летаете «Американскими».

Крадясь обратно к своему месту, я заметил, что в мою сторону катится пассажирская тележка фирменного сервиса «Американских авиалиний». Подумав секунду, я голоснул ее. Какого черта, если тут кому и положен фирменный сервис, так это мне. Впрочем, хочу заметить, я редко чувствую за собой такое право. Несколько лет назад я принимал у себя польского поэта скромной международной известности, так вот он оказался любителем американских стрип-клубов. Мы зависали в гламурном заведении, куда не пускают в джинсах (я как раз в них и был, но мой подопечный, не смутившись, четыре квартала тащил меня на восток, пока не нашел крошечный закуток-магазин, где и купил мне кричащие полиэстеровые слаксы типа тех, которые видишь на участниках парада в День Пуэрто-Рико [94] ) и где от тебя ждут, что, лаская взглядом стриптизерок, ты будешь лакать «Дом Периньон» бутылками. В скором времени в объятиях упомянутого поэта оказалась девица по прозвищу Пирожок, и она спрашивала, не хотим ли мы пройти в «комнату для очень важных клиентов». Теперь-то я понимаю, что важным клиентом там может стать любой чмырь с сотенной бумажкой, но все равно пойти с ними я не мог. Я же не важный, так чего пыжиться? Я махнул им. Через некоторое время мой поэт вернулся мрачным. Оседлав его колени, Пирожок жевала вяленое мясо — совладав со своим английским, в котором он непреклонно хотел совершенствоваться, раз уж приехал в Штаты, поэт сказал «мясной прутик», что мне показалось восхитительно поэтичным и точным, — а в довершение всего поляк потерял между Пирожковых грудей контактную линзу. Как человек из народа, я почувствовал себя отмщенным. Да, я не Очень Важный Клиент, зато я пока нормально вижу.

Ну и все-таки. Фирменный сервис. За рулем сидела пышная женщина примерно моих лет. Она показалась мне доброй — с таким лицом ей бы стряпать пирожки. Не Пирожок. Пирожница. Очень Важная разница.

— Может, подвезете? — спросил я.

— Будет зависеть, красавчик, — сказала она. — Куда надо-то?

— В Лос-Анджелес, — сказал я.

И в ответ на ее гримасу пообещал, что буду сменять ее за рулем.

— Прости, милок. — Она сказала это так, будто всерьез прикинула и всерьез жалела.

Похоже, скажи я «Кливленд», она бы согласилась. Тетка нажала клаксон, чтобы проехать сквозь толпу, но раздался не гудок, а все та же цифровая птичья трель. И моторизованный воробей, порхнув по залу ожидания, скрылся из виду. Мой друг Валенты, поди, приторчал бы от такого. Машина его мечты. Только представить себе, как он раскатывает на этой маленькой тележке вверх-вниз по триестским холмам — одна рука на руле, вторая обнимает Франку — и пробивается сквозь толпу, чирикая птичьим клаксоном. Подарил мне редкий повод для улыбки.