Чтение онлайн

— Парень сгреб его как настоящий профи, — сказал он, заметно воодушевленный.

Виллу одолевали одновременно два желания: отскочить и потрогать опоссума, и на миг она потеряла равновесие.

— Притворяются, что мертвая, — сказал Генрик свои первые слова к Вилле. — Славная зверь.

— Куда он его денет? — спросила она у отца. Потом, исправляясь, у Генрика: — Куда вы его денете?

Пожав плечами, он ответил:

— На дерево.

— Но подальше от нашего дома, — быстро сказал Джеральд Дефорж.

— Далеко, — согласился Генрик.

Глядя, как Генрик держит опоссума, Вилла не думала, что он убьет зверушку, но все же не то спросила, не то потребовала:

— Вы его не убьете.

— В городской парк, — сказал Джеральд. — Он может отвезти его в парк.

— Я поеду с вами, — объявила Вилла. — Я вам не верю.

Она солгала. Она верила Генрику. Пусть он и наемный убийца, глаза у него были как у старого пастора, раздатчика ежедневных милостей, а не горькой отравы. Свирепо и длинно откашлявшись, Джеральд стал возражать, но, конечно, как всегда, покорился. До последнего вздоха он боялся путаться в ее нервах.

В голой и замызганной кабине пикапа, где пол был завален бутылками из-под колы, Вилла дожидалась, пока Генрик запрет опоссума в ржавую железную клетку в кузове. Они ехали по городу, и бутылки, сталкиваясь, позвякивали, заполняя молчание неритмичной стеклянной музыкой.

— Наверное, обычно вы их убиваете, — наконец промолвила девушка.

— Нет, — сказал он. Бутылки звякнули в ухабном крещендо. — У меня… тайное место. Я дарю дар.

— Где?

— Прекрасное. Очень прекрасное место. Я вам покажу. Вы хотите, я покажу?

Генрик вел грузовик по Новому Орлеану, а Вилла пыталась угадать, где он остановится, раздумывала, какое место может быть прекрасным для польского звереубийцы, но — через Клейборн-стрит на Рампарт, затем по Сен-Клод в Байвотер — вариантов оставалось все меньше. Дар,он сказал. Ужасная догадка кольнула ее, уж не собирается ли он отвезти опоссума какой-нибудь нищей черной семье из Девятого округа, [14] чтобы его зажарили и съели. От мысли о фрикасе ее замутило. Но тут грузовик свернул на Польскую улицу и поехал к реке, и вот под колесами кончилась дорога, Генрик затормозил на причале. Глуша мотор, он скалил зубы, как будто уже все — и прекрасное место, и судьба опоссума — стало ослепительно очевидно.

— Не понимаю, — сказала Вилла, и что-то в ее лице — неприязнь, разочарование — погасило улыбку Генрика.

Вдвоем, каждый в своем молчании, они оглядывали место: Миссисипи, такая бурая и грязная, что почти не отражала свет; сухие доки на том берегу в Алжире; [15] сухогрузы и банановые баржи с потеками ржавчины на корпусах, похожими на кровь, вытекшую из ран; старинные приземистые склады, железные крыши товарных контор, рассыпающиеся грузовые вагоны, плеши сухого бетона. Вилла вдыхала запахи рыбьих потрохов, серы и пароходного дыма. Прекрасное, сказал он. Наконец-то она могла подумать (хотя ее не часто тянуло на самокритику): вот еще более чокнутый, чем я.

— Очень прекрасное место, — сказал Генрик, интонацией разбавив утверждение до полувопроса.

Вилла тихо покачала головой: нет (первое разногласие моих родителей).

И с мягким пылом, но коряво, поминутно предлагая ей заполнить пробелы в рассказе словами, которых не знал сам, он объяснил дело так: четыре года назад у причала на Польской улице пришвартовался корабль из Германии — подходящее место для высадки девяноста трех польских беженцев, которые, щурясь, сошли по сходням. Большинство из них были евреи, и большинство — узники фашистских концлагерей, на внутренней стороне предплечий синели лагерные номера. Под духовой оркестр их встречала орда волонтеров из Красного Креста и Движения помощи новым американцам с яркими цветными повязками на бицепсах. Среди прибывших был и Генрик Них.

Я не знаю (во всяком случае, не знаю точно), в каком лагере был мой отец и что он там перенес. (Скорее всего, Дахау — священники попадали туда.) Мы знали, что он учился в католической семинарии и схватили его за то, что носил кубанку, — больше ничего он матери не рассказал. (Несколько лет Генрика посещал человек из Новоорлеанской лиги святых покровителей — организации, которая финансировала его иммиграцию, — измерял градус его веры; Лига рассчитывала, что Генрик продолжит духовное образование и станет пастором, чего он вовсе не собирался делать. Визитеры исчезли, когда на горизонте появилась моя мать.) Еще мы знали, что на войне погибла вся его семья и что среди испытаний, которым он подвергся, было жестокое бичевание; у него на спине осталась твердая розовая сетка шрамов. Отец никогда ничего не рассказывал, кроме как, подозревала моя мать, во сне, когда он, бывало, плакал и произносил слова, которые матери, никогда не изучавшей польского, казались отчаянными мольбами. «Как ребенок, упавший в колодец» — так она определила. Нет, оглядываясь на свою жизнь, отец никогда не уходил дальше этой солнечной минуты: горячий бетон Нового Орлеана под ногами; добрая приветственная суета волонтеров, кипящая на пристани; влажный воздух, напичканный резкими и неуместными кряканьями тубы в «Когда святые маршируют» [16] — песне, которая навсегда останется у него самой любимой. (Он мурлыкал ее, когда брился, мылся в душе, проглядывал «Таймс пикаюн», [17] грыз на диване арахис.) Он считал тот день своим рождением, своим началом, будто все, что произошло раньше, было с ним в темной утробе, из которой он продрался на волю.

Вот где Генрик Них выпустил опоссума, как до того выпустил целый ковчег других вредителей. Опоссум понюхал воздух, сделал несколько робких шагов от клетки и, стреканув через бетонку в укромную щель между двумя гигантскими деревянными ящиками, пропал из виду. Это, конечно, и был дар моего отца — пристань, возможность спасения — величайший из даров, какой он только знал, — тот, что получил сам. Он улыбнулся, закурил сигарету, замычал какой-то типично европейский мотив и отнес пустую клетку в грузовик, а Вилла все стояла и смотрела, с таким же напряжением и горячим интересом разглядывая ту темную спасительную щель, какими могла бы удостоить полотно Дега в музее. Да, такого она не ожидала. Сумасшествие нового типа. В тот день она влюбилась, а через три недели уже понесла.

Фу, черт. Отступление-то вышло гораздо длиннее, чем я хотел. Вы еще там? Я — да. В смысле, еще тут. На самой середине потока семейных дагеротипов мне пришлось сменить место, потому что какой-то раздолбай с акустической гитарой решил сыграть толпе, собравшейся у терминала К9, серенаду — инструментальную версию «Пыли на ветру». [18] И это было бы не такое зло — что мы есть, в конце концов, как не пыль на ветру? — только парень все время путался в аккордах и, вместо того чтобы перескочить, повторял, пока не получалось, как надо. Не припомню, чтобы прежде мне приходилось хоть раз слышать, чтобы гитара заикалась.(Репетиции, как и другие косметические процедуры, нельзя устраивать прилюдно. — Книга Б. Форда, 2:13.) Сейчас я у терминала Кей-12, здесь вроде бы безопасно, если не считать этого худенького мальчишки-азиата, который беспрестанно хихикает со своим мобильным телефоном — не иначе, ведет с ним какой-то текстовый диалог. В школе, когда только появились портативные калькуляторы, я на математике потихоньку занимал себя, складывая из квадратных цифр слова: 800, например, читалось как ВОО. [19] 5318008 кверху ногами — BOOBIES. [20] Так же 58008618 — BIGBOOBS. [21] Вот было веселье! Не думаю, что мой юный азиатский друг занят именно этим, но его движения напомнили мне те дни довольно живо. И вот только что мне пришло в голову, что если бы придумали мегамобильник — скажем, с кнопками размером с пачку «Лаки страйк», — тогда мать могла бы посылать мне текстовые сообщения, вместо того чтобы с таким трудом покрывать стикеры тряскими ползучими каракулями. Конечно, чтобы система работала, мне самому надо экипироваться мобильным. Но все равно: какой был бы триумф технического прогресса — ее записки, нацепленные на крылья цифровых почтовых голубей, находили бы меня везде, хоть на улице, хоть в салоне автобуса на другом конце города.

Что до мисс Виллы и всего сказанного, таковы факты, как я их знаю, но, поскольку источником их служит моя мать, — делите на машинке. Хотя в этой истории есть своя логика. А как еще костлявый и полунемой славянский беженец/ликвидатор мог бы соблазнить мою мать? Правду сказать, не будь он таким кротким человеком, я, глядишь, подумал бы, что я плод насилия. Впрочем, дорогие Американские авиалинии, как и почему меня зачали, конечно, интересует вас не больше, чем розовая задница опоссума. На сей момент вы, несомненно, предпочли бы, чтобы меня не зачинали вообще, и не стану врать, будто тут я не на вашей стороне. Посадите в наш сектор Стеллу, и мы сможем организовать болельщицкую волну. В общем, я прошу простить меня за это игривое отступление в мою генеалогию. Очевидно, что мне стоило быть русским романистом: я даже сраное требование о возмещении не могу написать, не углубившись в собственное родословие.

Только это не какое-нибудь сраное требование возмещения, учтите. Я не уверен, что вы успели понять, но с этим рейсом я пролетаю много больше, чем на 392 доллара 68 центов.

Пожалуй, надо объяснить.

Зимой 1978-го я стал отцом. Сразу скажу: помимо своей воли, поскольку мою дочь, как и меня, зачали случайно. Авраам родил Исаака, а случай родил случай. Ужасу моего нежданного отцовства предшествовала ночь на устланном одеялами балконе. После трех месяцев головокружительного романа я только что переехал к Стелле в Айришченнел, [22] в квартиру в двухэтажном доме с галереей, притащив туда в основном книги, — и вообще-то, вряд ли что-нибудь кромекниг. Это было типичное съемное жилье аспиранта, обшарпанное и захламленное, но очаровательно богемное. Мы праздновали нашу первую ночь под одной крышей, приготовили что-то устричное из «Грошовой книги рецептов креольской кухни», доставшейся мне от покойной бабки, и откупорили бутылку рейнского «Гало», мы считали его тогда чем-то особенным. Стояла теплая весенняя ночь, цветущие магнолии пропитали весь район запахом лимонада, и мы решили расположиться на балконе. Стелла зажгла свечи, мы курили косяк и травили анекдоты, от которых смеялись до слез, а потом, когда мы занимались любовью (как бы противен ни был мне этот эвфемизм, мы делали именно это) и Стелла была на мне, я написал кончиком пальца по ее влажной спине Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. Мы остались там на всю ночь, и на рассвете нас окружали яркие лужицы растопленного парафина.