Чтение онлайн

(Хе… Алоизий как писатель не такой глухарь. «Карликовая женщина»? Господи. Просто его переводчик verklempt. [40] А может, и некомпетентен притом. Traduttore, tradittore,как гласит итальянский каламбур: переводчик, предатель. Или вернее, в моем случае, на который не хватит каламбура: traduttore, minchione:переводчик, болван.)

Тут я понимаю, что проголодался.

Если я не ошибаюсь и правильно считаю разницу во времени, в Лос-Анджелесе вот-вот начнется предсвадебный ужин. Стол накрыт, один стул — мой — убран, и приборы сдвинуты потеснее, чтобы скрыть отсутствие, длящееся уже двадцать восемь лет. Хотя, как сказала мне Стелла-младшая, технически это не предсвадебный ужин, «просто тусовка накануне церемонии» в «маленьком заведении в стиле Элис Уотерс» [41] на Мелроуз-авеню, вот как она сказала. Что ж, Стелла-младшая всегда была хорошим едоком. Мы считали ее вундеркиндом, поскольку она никогда не выплевывала толченое авокадо, а однажды, клянусь, сжевала целую кильку. Мое присутствие там нынче вечером — это ее идея, возможность, так сказать, заново познакомиться перед суматохой «бракосочетания». (Я все подковываю это слово своими чертовыми кавычками, и, наверное, Стелла бы обиделась, но я не знаю, как мне еще поступить. В приглашении событие именуется «принятием брачных обетов», но я не могу заставить себя подделываться под этот выхолощенный язык, который отдает безродовыми местоимениями Спивака [42] или чем-то типа того.) Нынешний вечер был ее уступкой, способом «вроде как, может быть» согласиться пойти к алтарю со мной. «Почему бы тебе не прилететь в пятницу, Бенни? — спросила она меня по телефону. — Можешь? Ну, просто немного странно, если я сейчас скажу „да“, и потом ты нарисуешься за пятнадцать минут до церемонии. Прошло много времени, знаешь? Это не затем, чтобы тебя тестировать, ничего подобного.Просто мне хочется поговорить с тобой по-настоящему, лицом к лицу, прежде чем ты поведешь меня к алтарю. Все по-честному, да ведь? Ну… то есть… вдруг ты республиканец?» Мы вместе посмеялись над ее шуткой, и это было здорово — капля масла на ржавые винты нашей связи.

Дорогие Американские авиалинии, вам стоило меня видеть, когда пришло это приглашение. Моей первой мыслью было, что это какая-то жестокая шутка Стеллы-старшей — ее ядовитый и хорошо охлажденный ответ на мою попытку примирения пятилетней давности. Я так явно обалдел — вертел открытку в руках, будто вверх ногами она становилась понятнее (принятие брачных обетов), в сотый раз проверял адрес на конверте, — что моя плюшка Анета, доставившая корреспонденцию мне на рабочий стол, спросила, не ошиблись ли на почте. В ее голосе звякнул колокольчик надежды, потому что в этом случае появлялся повод постучаться к моему соседу снизу, хэви-метал-гитаристу, которого я зову Минидет, оттого что, когда увидел его впервые, он был в майке, украшенной словом «Мегадет», [43] при том, что сам был и есть не больше пяти футов ростом. Анета страстно обожает этого коротышку, несмотря на то что он жестоко разбил ее сердце, не приняв тарелку с пирогами,которую она как-то раз трепетно поставила у его дверей. Я попробовал объяснить ей, что в Нью-Йорке никто не доверяет подаркам и/или брошенной еде и что в любом случае ей ни к чему спутываться с рокером, даже отборно мелким. (Они не собаки, объяснил я. Маленький и большой кусают одинаково.) Вчерашней деревенской девчонке, Анете еще предстоит нарастить твердый панцирь цинизма, которого требует городская жизнь, — она мягка и беззащитна, как кусок масла. Когда промо-гай на Таймс-сквер сует ей в руки какой-нибудь флаер, она останавливается, читает in toto [44] и возвращает листок с искренним «спасибо», чем иногда вызывает в ответ столь же искреннее «Иди ты!». Мы с матерью раньше колотили в пол черенком швабры, когда Минидет, упражняясь, врубал усилитель на полную, — хриплые, едва приглушенные риффы ча-ча-чан-чанксменялись у него оргазмически визгливыми соло, — пока однажды Анета не одернула нас. «Художница! И поэт! —сказала она. — Жалуются на артиста!»Мы, не споря, покорились — по-моему, не столько устыженные, сколько польщенные тем, что нас назвали художниками, ведь творческие подшипники у нас обоих засохли много лет назад. Стоит добавить, что по-настоящему трудно не скорбеть душой, когда видишь, как при звуках Минидетовой гитары Анета расплывается в мечтательном умилении, — поневоле хочешь, чтобы Минидет продолжал телеграфировать снизу свою невысказанную фузированную любовь. В такие минуты Анета вырубает телевизор и, прижимая к груди подушку, в благоговейном молчании опускается на диван рядом с моей матерью, чье кислое лицо говорит о своеобразном несварении слуха, которое мать, однако, почему-то согласна терпеть. Пару недель назад я спросил мисс Виллу — зачем. «ЛЮБОВЬ ЕСТЬ ЛЮБОВЬ», — написала она на стикере. Я ухмыльнулся и ответил, что это бессмысленная тавтология. Она пожала плечами.

«Нет, это мне», — сказал я, перечитав текст. Озадаченная Анета спросила — плохие новости? «Нет, — ответил я. — Кажется, наоборот, хорошие». В тот день я уже не мог работать, да и вообще заниматься чем-нибудь, даже обедом, который я обычно сам готовлю для нас с матерью. (Я прикупил в «Гристеде» мороженых стейков, на которые мать отказывалась и взглянуть, пока я не выложил ее порцию из пластмассового лотка с перегородками на тарелку. Но и тогда она лишь слегка поковыряла грибы.) Настроение у меня летало, как на качелях: то я чувствовал жгучую боль, словно раскрылась рана или содрали струп, под которым обнажилось живое мясо, то оживал и загорался надеждой, будто отыскав первую, едва видимую, зарубку на тропе, что вернет меня к моей жизни. Но в основном мне было страшно. Десятилетиями я держал радости и горести той прошлой жизни под надежным замком: сначала пил, разбавлял смиренную жалость к себе льдом и водкой, потом день за днем заставлял себя непить. Не хочу жеманиться, будто из-за этого я не мог функционировать, — я постоянно писал и публиковался, работал в разных местах, поддерживал отношения с редеющим кругом друзей и даже умудрился утоптать в эти годы женитьбу, такую смехотворно короткую и бестолковую, что не стоило бы и вспоминать. Но то, что вышло у меня со Стеллами, отрезало от меня кусок — если позволите еще одну натужную метафору. И вот, спасибо конверту с тиснением, мой отсеченный член вернулся ко мне: скрученные обрывки жил, красная сочащаяся мякоть, все еще слегка пульсирующие артерии.

После трех дней мандража я позвонил младшей Стелле: в приглашении был телефон для подтверждения, который я поискал в Интернете, чтобы проверить, не принадлежит ли он Стелле большой. Я не знал даже, с чего начать разговор. «Это твой отец»? Такое казалось самозванством и еще большим жульничеством, чем считаться художником в глазах Анеты. (Бывший отец, бывший поэт, бывший пьяница. Все, что я есть, начинается с «бывший».) Так что, вызвонив ее после нескольких безуспешных попыток отправить голосовую почту, я сказал: «Это Бенни». «Какой Бенни?» — спросила она, и я внутренне передернулся. Значит, это все-таки оно— злая проделка другой Стеллы. «Бенни… Форд», — сказал я, и тогда голос в трубке ответил: «О господи. Подожди, позову Стел», и я услышал шепот «По-моему, твой папа» и долгое молчание. Тут я с горечью осознал, что не имею представления, какой голос может быть у моей дочери. Я слышал лишь, как она ревела и гулила, когда была маленьким розовым существом, которое я звал Крупичкой. Я жил словами, ел и пил слова, грезил ими и сотворял их и до сих пор вдыхаю и выдыхаю слова, преображая их в переводах, как организм превращает кислород в углекислый газ, — и, прежде чем слова возникли в жизни моей дочери, я исчез. Не дав ей того, что мог бы.

— Бенни, — сказала Стелла. Выговор был мелодичный, солнечный, плавный, типично калифорнийский. — Ого.

Не зная, что говорить, я пробормотал:

— Представляешь, не знаю, что и сказать.

— Ты получил приглашение.

— Так любезно.

— Мы с мамусей спорили, спорили насчет тебя, — сказала Стелла. — Я победила.

Мне пришлось сделать мыслительный рывок, чтобы связать «мамусю» с большой Стеллой, ведь мой мозг еще не был укомплектован этим тождеством. Мама. Слово кувыркалось и пересыпалось у меня в голове: с ума сой…

— Ну, какпоживаешь, Бенни? — спросила она.

— А как ты? — спросил я в ответ.

— Нормально, здорово.

Мы немножко потрепались в таком духе.

— Слушай, — сказала она, — как-то диковато такое спрашивать — то есть, прости, ну правда дикий вопрос, — а бабушка жива? Я слыхала, у нее был удар или что-то такое.

Бабушка = мисс Вилла, еще один мысленный прыжок через острые скалы. Мама = Стелла. У всех есть готовые роли, кроме меня. Бенни Форд сыграет самого себя.

— Жива, да, — сказал я. — Вообще-то она в соседней комнате, смотрит «Железного повара». [45] Удар ее немного подуспокоил. Не знаю, много ли тебе о ней известно. Тут, в общем, свои инь и ян.

Смущенный хриплый смешок.

— Не знаю, что на это сказать.

— Просто скажем, что с ней было не так-то просто. Но послушай, — сказал я, почуяв в ее смехе волну, на которой мог бы немного проехаться, — я хочу прилететь на твою свадьбу.

— Серьезно? Здорово.

Радость прозвучала искренне.

— И мне не терпится взглянуть на молодого человека.

Это, конечно, был кретинизм в двух неравновесных отношениях. Во-первых, «молодой человек»?Что это — жалкая пародия на Роберта Янга? [46] Я поморщился, когда это слово сорвалось с моих губ. И во-вторых:

— Ой, Бенни. Сил — женщина. Я лесбиянка. Прости, ты же не мог знать…

— Нет, нет, это… клево.

Клево —я так и сказал. Я лихорадочно подыскивал слова, в которых не звучало бы недоумения, упрека, назидания или враждебности, ничего такого я не держал за душой и права не имел держать. И в итоге прыснул словечком «клево», которое вряд ли хоть раз произнес после четырнадцати лет, да и до четырнадцати оно у меня выходило только с налетом иронии. Но как бы ни резало слух и ни отдавало коноплей мое «клево», в следующий момент я едва не обделался окончательно — чуть не брякнул, беспечно и от чистого сердца: «Счастливого плавания». Наверное, худшее продолжение трудно было придумать — разве что пошутить, что тяга к девочкам передалась Стелле по моей линии. Клево.И даже теперь, когда у меня есть куча времени на обдумывание, я не могу понять, как надо было реагировать. Может быть, подошла бы легковесная мудрость мисс Виллы: ЛЮБОВЬ ЕСТЬ ЛЮБОВЬ.

— Мама еще не до конца въехала, но старается, — сказала Стелла. — Ты будешь в восторге от Сил, она абсолютно чудесная.

Да? Сомневаюсь, что это кого-то волнует. Мы еще немного поболтали. Я узнал, что Крупичка зарабатывала доставкой обедов для съемочных групп и, очевидно, добилась известных успехов — она упоминала кинозвезд по именам и жаловалась на плотную занятость с непринужденным спокойствием человека, у которого все схвачено. Сильвана — юрист, работает в шоу-бизнесе, познакомились они два года назад на вечеринке по случаю окончания съемок, а теперь собираются завести детей! Конечно,приемных, сказала она. В свой «медовый месяц» — нужны ли тут кавычки? — они решили поехать в Мали и Сенегал: Сильвана связалась там с несколькими агентствами по усыновлению. Стелла, не в пример Сильване, иметь детей еще не готова и боится, и тут я ничем не могу ей помочь. Сил оказалась «большой поклонницей» моих ранних творений, и они со Стеллой не понимают, что сталось с моими стихами потом, на что я ответил — кажется, неубедительно, — что и сам часто спрашиваю себя об этом. У них в книжном шкафу есть также парочка моих переводов, но Стелла повинилась, что в восточноевропейской литературе они, мягко говоря, «ни в зуб ногой». Сил всерьез увлекается литературой третьего мира, сказала Стелла и назвала парочку постколониальных авторов с индийского субконтинента, знакомых мне только по распевным именам на корешках. Они с Сильваной любят Лос-Анджелес — Стелла признает, что это немодно, — и живут в его центре, тут дух противоречия говорит уже в полный голос. Нам так легко и весело давался разговор, что это настораживало; когда столько всего перемололось в муку, трудно поверить, что и сами жернова не рассыпались в прах. Под конец я сказал Стелле, что у меня есть просьба, в которой она мне, скорее всего, откажет, и что я понимаю: отказать будет разумнее. Но все равно хочу попросить.