Ты пытался водой этой черной умыться,Этих медленный струй возмутить естество,но на родине нищей ты лишний, патриций —и она не признала родства твоего.Тяжелы времена, но удел тяжелее,если вещий огонь прозябает в груди…Нет покоя уже в петергофских аллеях,но февраль и декабрь еще впереди.Не потребны отчизне твои воспаренья —видно, каждое слово имеет свой срок.Можно спрятать гордыню под маской смиренья,но возможно ли жить, если так одинок?…Этой черной воды пригуби на прощанье,Этой нищей землей хоть карманы набей,а ненужные крылья сложи за плечами —утро вечера не мудреней…Вот теперь ты готов. И до самого краяяд туманный в фамильную чашу налит…Хлещет кровь из судьбы – вовсе не голубая,и немая гортань о свободе хрипит.
Средневековое каприччио
(Диптих)
1. Монолог ведьмы
Извивается небо, пронзенное жаркими стрелами молний,и исходит дождем – светлой кровью небес.Подставляю ладони, чтоб небом наполнитьи домой принести – чтобы милый воскрес.Поцелую пресветлую кровь поднебесьяи омою незрячие очи его,и взмолюсь темным силам болота и леса —чтоб свершилось святое мое колдовство.Никогда, никогда мне волшба не давалась,но недаром же крестится встречный народ —если Богу душа дорогая досталась,пусть себе сатана мою душу возьмет.Чтобы милый воскрес, чтобы светлое небоне напрасно катилось по мертвым щекам,стану ведьмой седой, а потом на потребугородскому костру свое тело отдам.
2. Казнь
Светает.Плывешь за цветами.С ветрами.И челкагалчонкомлетит над лодчонкой,качаясь.Очамилови это утронад лодочкой утлой —и с каждой минутойдуша твоя будет печальней.Плечамипочувствуешь холод беды незнакомойи вспомнишь, что домавсе птицы ночные кричали…Ныряй!Окунайся в запретную теменьобветренным телом,рассветная дева.Зеленый огонь обожжет твои ноги,и брызги в тревогескользнут по щекам…Кукушка, считай!Считай все слезинки колдуньи умытой,что в этот ручейв свете ранних лучейскатились по зелени трав перевитыхиз детских очей…Горячей! Горячейогонь разгорается желто-зеленый,зеленого меньше, но больше огня —и слезы не гасят костер разожженный…На площади в городе ведьму казнят.
Одиночество
Стареет аист.Дерево растет,гнездо приподнимая к небу,и урожай сменяет недород,и в быль перерастает небыль.И женщина стареет, и слезаплывет своей привычною дорогой,и не смахнуть с усталого лицасеть времени. И светится убогов ночи пустынной старенький «Рекорд»,и в этом свете, медленном и странном,мерцает женщина… Но гаснет за экраномзаемной жизни голубой узор.А ночь, пространство сжав до пустоты,плывет все дальше, медленно и скучно,но наконец на смену ей тщедушныйвстает рассвет из дебрей темноты.И нужно жить среди забот дневных,а женщина все смотрит за ворота,где старый аист парой крыл тугихвсе машет и, готовясь к перелету,знакомит с небом малых аистят,их крылышки беспомощно свисают,но в каждом аистенке виден аист —и их глаза загадочно блестят…
Проводы
Спасенный эхом, звук вернется,но здесь его уже не ждут —уже захлопнуто оконце,и лишь ольхи недужный прут,быть может, на ветру качнется…Следы к дороге приведут.Уже телега отстучала,и безразлична вновь трава,лишь у дощатого причалаволна качается едва.Потом и речка замолчала,отговорив свои слова.А там и лодки след растает,и, завершая долгий круг,звук, ставший эхом, перестанеттревожить, наконец, мой слух…А дальше – тишина пустая.Да время валится из рук.
Засуха
Умирает колодец.Охрипшее горло егообложил душный мох, как налет при ангине.И пустым возвращается к небу ведро —ничего, кроме солнца в безжалостной сини.И расплавленный воздух стекает на дно,выпивая последнюю влагу колодца.Но со дна – если вверх посмотреть, как в окно, —видно: в небе звезда не погасшая бьется.
«Олень склонился над рекой…»
Олень склонился над рекой —рога, как взрыв над головой, —и пьет неторопливо.Не потревожьте водопой,олений короток покой —чуть дольше взрыва.
«Олени вечером доверчивы…»
Олени вечером доверчивы…Их морды в дебрях темнотымерцают над погасшей речкою,над тайной шепчущей воды.Олений лик вплетен в созвучиеводы, ветлы и тишины.Река ведет свою излучину —а вы покоя лишены:что шепчет им вода вечерняя,смывая вкус травы дневной,даруя лицам их свечениеи этот царственный покой?
«Твои письма, как капли крови…»
Твои письма, как капли крови,исцеляют меня, когдамне ничто не поможет, крометвоего далекого «да».…Среди ночи глаза открою,осознаньем ошеломлен —у меня твоя группа кровии твоей головы наклон.
«Такое время дня…»
Такое время дня,такое время года,что слава не нужнаи не нужна свобода.Должно быть, заодноноябрь и бездомность,когда твое окновзошло звездой бездонной.Похороню крылоу твоего порога —окно твое взошлонад бедною дорогой.Окно твое взошло,последним светом брызнув,и слово не спасло —такое время жизни.
«Я заглянул в твое окно…»
Я заглянул в твое окно —и сразу запотели стекла,и света яркое пятноподернулось туманом блеклым.Должно быть, в комнате тепло,и без меня тебе просторно —свело узорами стекло,как судорогой сводит горло.Ведь здесь так холодно, что звездне хватит для самообмана —и сквозь меня пройдет мороз,и старше на любовь я стану.
«Ничему не научился…»
Ничему не научился,только время промотал —без веселья веселился,без печали горевал.Порастратил все авансы,все ошибки совершил,с нелюбимой целовался,с неприятелем кутил.Я былое не исправлю,за него мне Бог судья,я лишь крест на нем поставлю,раз уж так легла судьба.У разбитого корытая не стану горевать,все мы были жизнью биты —я хочу ей сдачи дать.Я еще чего-то стою,что-то есть еще в груди…Пусть полжизни за спиною,но полжизни – впереди!
Черно-белый фотоснимок
Итак, мы остановились на том, что, пройдя творческий конкурс, я приехал в Москву сдавать вступительные экзамены в Литературный институт. Профилирующим экзаменом была, естественно, русская литература. Но тут была одна тонкость. Поскольку институт был единственный на весь Советский Союз и поступать приезжали со всех республик, многие абитуриенты окончили не русские, а национальные школы и русским языком владели постольку-поскольку. И вот для уравнивания шансов выпускников русских и национальных школ экзамен по литературе был в двух вариантах: русскоязычники, назовем их так, писали сочинение, ну а, скажем, националы – диктант. Накануне экзамена были вывешены списки, кто какой экзамен сдает. И тут я к своему удивлению увидел, что фамилия моя стоит в списке пишущих диктант. Первая моя реакция – бежать в приемную комиссию и требовать восстановления справедливости, то есть включения меня в число тех, кто сдает сочинение. А потом я решил, что делать это совершенно не обязательно. В конце концов я честно указал в анкете, что окончил русскую школу, а если меня, вероятно, по моей фамилии внесли в список «диктантников», то это не моя вина. Были тут, конечно, и корыстные соображения. Дело в том, что я был золотой медалист – и, значит, мог быть зачислен в институт по результатам одного (профилирующего) экзамена при условии получения отличной оценки. Такой был порядок в те благословенные времена, не знаю, сохранился ли он до наших дней. Если нет, то жаль нынешних отличников. Так вот, естественно, получить пятерку за диктант было куда как легче, чем за сочинение, где оценивалась не только грамотность, с которой у меня был полный порядок, а еще и художественная часть. А оценка последней дело очень субъективное – кто как посмотрит. Так что я поблагодарил судьбу, сделавшую мне такой подарок, и спокойно отправился писать диктант. Как сейчас помню, диктовали нам отрывок из «Капитанской дочки», я с Божьей помощью получил пятерку, а вот мой сосед, почему-то запомнилось мне его имя – Турсун Бостонкулов, парень из Киргизии, – получил двойку и очень возмущался, потому что списал у меня, как он говорил, все до последней буквы. Но, наверно, с киргизским акцентом. Так я стал второй раз студентом и уехал до осени домой, во Львов. А перед первым сентября одолели меня вдруг сомнения – надо ли мне все это. Ведь мне уже двадцать шесть, я бросаю налаженную жизнь, работу, жилье – определенность, одним словом, и уезжаю в совершеннейший туман. В чужой город, в одиночество, в общежитие, в неясные перспективы. И мне стало страшно. Я не спал ночами, мучился – был в полной растерянности. И здесь решительно выступил мой отец, который сказал, что мне дан шанс круто изменить свою судьбу, попробовать жить совсем другой, возможно, более яркой жизнью – и если я упущу эту возможность, то никогда себе этого не прощу. Да, очень может быть, у меня ничего не получится, но я всегда смогу вернуться, а если не попробую, то другого раза уже не будет. Никогда не нужно жалеть о том, что сделал, жалеть надо только о том, что мог сделать – и не стал. Эти слова я запомнил на всю жизнь. И стараюсь свои поступки сверять с этой формулой. Не всегда, правда, получается, но стараюсь я честно. Надо сказать, что отец мой не случайно так настаивал, чтоб я поехал в Москву. Дело в том, что я каким-то образом повторил его судьбу. Когда-то, еще до войны, папа учился в Тбилиси в финансовом институте и во время преддипломной практики подрабатывал грузчиком. А чтобы легче работалось, пел. И вот подходит к нему некто и говорит: «Молодой человек, вы хорошо поете, вы учитесь в консерватории?» На что мой папа ему отвечает, что ни о какой консерватории он и не слыхивал и что через месяц будет бухгалтером. Тогда папин собеседник заявляет, что такая естественная постановка голоса большая редкость и нужно обязательно заниматься пением профессионально, а быть бухгалтером может каждый. Он оставил отцу свой телефон, и через некоторое время они встретились уже около пианино – и папин знакомец, оказавшийся профессором консерватории, прослушав отца еще раз, написал ему рекомендацию на музыкальный рабфак (так в те времена называлось музыкальное училище), окончив которое папа поступил уже в консерваторию и стал профессиональным певцом-тенором. Но это уже другая история, а пока что я поехал-таки в Москву и начал учиться в Литературном институте.