Чтение онлайн

Сержант Кочетов, находившийся неподалеку, видел всю эту картину. Он не раз бывал в жестоких переделках. Всяких доводилось видеть храбрецов, но такого случая ему не доводилось наблюдать.

— Ай-ай-ай! — восхищался сержант. — Дядя Миша!

Поединок солдата с танком изумил Кочетова. Он смотрел на танк и ждал, чем все это кончится. Танк круто повернул от окопа, пошел в прибалочную отрожину, где скрылся.

К сержанту прибежал связной от Лебедева.

— Командир приказал, — задыхаясь, говорил боец, — уничтожить вражеский десант.

— Какой десант? — удивился Кочетов.

— С танков ссадили. Командир приказал немедленно…

— Есть немедленно!

Вот в такие-то минуты и преображался Кочетов. Он как будто самой природой создан для таких горячих дел. Этим он изумлял дядю Мишу, который в боевом кипении переставал быть самим собой, становясь частицей самого Кочетова.

Дядя Миша «ел» сержанта глазами и четко исполнял его приказания. «Есть, Степа… есть», — отвечал он на приказания сержанта. Спустя две-три минуты пулемет уже стучал с запасной позиции.

Танковый десант под пулеметным огнем плотно прижался к земле. «Этим гитлеровцам не подняться живыми», — подумал Кочетов. И вдруг пулемет вышел из строя.

— Дядя Миша, в пулемете задержка, — откидывая замок, невозмутимо проговорил Кочетов.

Дядя Миша порядком струхнул.

— Немцы близко, Степа, — промолвил он дрогнувшим голосом.

— Вот и хорошо, что близко. Не промахнемся. Я живой рукой. Поднимутся — не торопись. Подпускай поближе — и гранатой… гранатой их…

Гитлеровцы лежали долго. Потом вскочили и побежали. И вдруг в нерешительности остановились. Их, видимо, озадачило молчание пулемета. Но вот раздался окрик офицера, и фашисты кинулись вперед. Чья-то меткая пуля, выпущенная из окопа, сразила офицера. Враги опять залегли в сухой, выжаренный бурьян.

— Что там? — спросил Кочетов дядю Мишу.

— Отдыхают, — еле слышно сказал дядя Миша. — Ты, Степа, поторопись. Неловко дело-то складывается.

— Далеко они?

— Ближе некуда, — с тяжелым вздохом промолвил дядя Миша. — Поднимаются. Бегут!

— В отступ драпанули?

— Ну и камень ты… до шуток ли, Степа?.. Бегут… на нас бегут!

— Ближе подпускай, ближе!.. Бросай!

Дядя Миша развернулся и со злостью кинул гранату.

— Скоро ли ты? — обливаясь потом, спросил он Кочетова.

— У тебя разве дела нет?

Дядя Миша метнул в гитлеровцев вторую гранату, а потом, согнувшись, опустился на дно окопа.

— Чего ты? — встревожился сержант.

— Руку отбили, подлецы. Левую.

— Слава богу, что не правую. Потерпи немного. Как успокоим завоевателей, так сам снесу тебя в полевой госпиталь.

— Это зачем? — дядя Миша со стоном и проклятиями бросил последнюю гранату и от боли заскрипел зубами.

— Спасибо, дружок. Спасибо, дядя Миша, — развеселился сержант и заработал пулеметом. — Вот так… вот так! Дядя Миша, залегли вояки-то, залегли!.. Дураки. Они думали, что я с ними шучу. Закуривай, Степан Федорович. Эти, которые живые, до ночи пролежат.

…Ночью все полки дивизии по единому приказу перешли в атаку.

— За Родину! За Ста-лин-град! — кричал Лебедев. — Вперед, товарищи!

Атака была стремительной. Страшен русский солдат любому врагу. Страшен, когда он, не щадя себя, выходит на кровавую сечу за правое дело, страшен храбростью, стойкостью, смертным боем.

— Товарищ лейтенант, не зарывайтесь! — беспокоился Уралец.

Но разве Лебедев может не быть самим собой? Теперь уже трудно сказать как это все случилось. Он задержался возле раненого командира взвода и не успел еще оказать ему помощь, как заметил бегущего на него здоровенного гитлеровца. Лебедев схватил лежавшую возле комвзвода трехлинейку и коротким ударом свалил врага. Но в ту же минуту на него наскочили два других гитлеровца. Одного он успел заколоть, но второй уцепился за винтовку. Лебедев схватил гитлеровца в охапку, но у самого подвернулась нога, и он упал.

Свои уже продвинулись вперед, и крики «ура» слышались далеко от него. Много раз Лебедев пытался скинуть с себя гитлеровца и не мог. Враг тоже притомился. Он вырывал руку, схваченную Лебедевым мертвой хваткой. Свободной рукой гитлеровец пытался вцепиться Лебедеву в горло. Григорию только бы на одно мгновение оторвать ногу от земли, и тогда он разом выхватил бы кортик, прижатый бедром.

Над степью прогудел немецкий самолет. Пролетая, он засветил в небе ракету-гирлянду. Лебедев увидел, что он схватился с немецким обер-лейтенантом. Григорий тряхнул его. Тот, покачнувшись, уперся в землю коленом и, вырвав руку, схватил Лебедева за горло. Хрип и кашель начали душить Григория, у него кровь стучала в висках. Подбросив голову, он каской ударил немца в переносицу. Офицер, вскрикнув, ослабил горло Григорию. Лебедев выдернул кортик и коротким ударом в спину прикончил обер-лейтенанта. Потом, передохнув, столкнул офицера с себя и в ту же минуту потерял сознание.

Советские войска отбили у немцев выгодный рубеж. Паулюс ничего приятного не мог радировать Гитлеру. Читая оперативное донесение, генерал был непроницаем. Ничто не выдавало его раздражения, обидной злости и горькой накипи в груди, и лишь круглые глаза, строгие и холодные, гневно поблескивали. Он прочитал оперативное донесение и ровным движением худой руки положил на стол глянцевые листы. Наступило тягостное молчание. Паулюс холодным взглядом окинул штабного офицера.

— Переделать. Не мы, а русские сегодня контратаковали. Убитых у противника в два раза меньше, чем показываете. Кого обманываете?

Офицер послушно берет донесение и уходит, но Паулюс его задерживает.

— Что говорят офицеры о нашем наступлении?

Для штабиста это было так неожиданно, что тот, смутившись, ответил первой случайной фразой:

— Хорошо говорят, господин генерал.

— Вы что — не поняли меня?

— Офицеры верят в нашу победу.

— Еще раз спрашиваю — вы не поняли?

Офицер подозрительно оглянулся на дверь.

— Некоторые, господин генерал, сомневаются.

Паулюс круто обернулся, строго поглядел на офицера.

— А вы… вы как думаете?..

— У них есть свои мысли, господин генерал. Один офицер считает, что Россию можно разбить только всей Европой. Вести войну против русских, не имея на своей стороне Англии и Франции, он считает невозможным. По его мнению, следует сначала разбить Англию, навести порядок на Западе и тогда, ничем не рискуя, напасть на Россию.

— Да-а, — неопределенно промолвил Паулюс. — Что он предлагает?

— Перестроить стратегический план войны. А если это невозможно, заключить мир с Англией. Черчилль, по его мнению, пойдет на мир охотнее, чем Чемберлен на Мюнхен…

— Продолжайте.

— Иначе, по его мнению, трагедия Германии неизбежна, и тогда придется ждать целых полвека, а может быть, целый век. Иного выхода он не видит. Он считает, что такая оттяжка для Германии исторически несправедлива, что Германия уже теперь способна заставить мир пасть на колени.