Чтение онлайн

— И не ошиблись? — оживился Лебедев.

— Нет, не ошиблись. А что, товарищ лейтенант, это правда, что войны с Германией могло и не быть, если бы Англия с нами хлеб-соль водила?

— Да, правда.

— И выходит, товарищ лейтенант, Англия хотела войны?

— Да, правительство Англии хотело войны. Войны фашистской Германии против Советской России, чтобы мы все ребра пересчитали друг другу, а уж тогда Англия выступила бы в роли хозяина, господина Европы.

— Вон как? Губа-то у правителей не дура, а умишка-то не хватило. Они, выходит, позавидовали Гитлеру, хотели у него фашистскую корону стащить и на себя напялить. А Гитлер-то допреж на них напал, а потом уж на нас. Ведь вот какая штука: народ войны сторонится, а у власти разбойников держит. Как это понять?

— У кого деньги, — у того и власть, так устроен их мир. Грабеж, насилия и войны — знамя империалистов. Выкинь все это из его души, и там образуется пустота. У империалистов одна мораль: грабь всех подряд. Если не сопротивляешься — хорош для него, а если не поднимаешь рук — в дело пускает пушки.

— Н-но… Н-но, милки, — припугнул кучер лошадей.

И кони помчались.

Степь все больше выцвела и побурела. Лебедев не мог не заметить, что это уже не та степь, которой он проезжал две недели тому назад. Теперь в степи не было ни одной заброшенной дороги. По ним шли обозы с продовольствием, гнали в сторону фронта скот, везли хлеб, сено, вооружение. На построенной в осенне-зимних условиях железнодорожной ветке Сталинград — Ленинск — Владимировка полыхали вагоны, подожженные немецкими самолетами; над аэродромами шли воздушные бои. Огромное село Ленинск было забито тыловыми частями, госпиталями, пошивочными мастерскими, транспортными парками, и отовсюду неслись сигналы машин, скрип повозок.

Лебедев подъехал к райкому партии. Он поднялся на второй этаж к Телятникову. Здесь его глазам представилась неожиданная картина. Довольно вместительный кабинет был переполнен людьми, военными и гражданскими. Сюда обком партии собрал секретарей райкомов Заволжья для решения неотложных хозяйственно-оборонных дел. Лебедев хотел было повернуть назад, но, заметив приглашающий кивок Телятникова, остался в кабинете, устроившись у самой двери. На совещании речь шла о строительстве полевых аэродромов для армии, об организации в колхозах новых госпиталей, о сборе подарков защитникам Сталинграда. В обстановке деловитости и полного единодушия все шло по-военному быстро. Секретари жаловались на то, что у них мало осталось людей, обедняли техникой. Хлеб и мясо для армии есть, а рабочих рук не хватает, и транспорт захирел. «Дайте нам немножко машин». Совещание вел Чуянов. «Армия поможет», — отвечал он. Некоторые секретари, жалуясь на свои трудности, говорили, что все добрые, помещения уже заняты под госпитали и под склады зерна, а потому оборудовать новый госпиталь не представляется возможным.

— Раненым нужны не хоромы, — говорил Чуянов, — а добрый уход, человеческое тепло.

Хлеб, мясо, молоко у нас есть. Командующий армией генерал Чуйков хочет как можно больше госпитализировать своих раненых невдалеке от фронта с тем, чтобы поправившихся бойцов и офицеров вновь возвращать в свои полки. Это очень важно, товарищи, для боевых традиций.

За военными делами последовали дела сельского хозяйства: осенний сев, вспашка зяби, подготовка к содержанию скота в зимних условиях. Тут секретари говорили очень жарко: «Алексей Семенович, тракторов мало. Запасных частей к ним нет. Помогите». «Алексей Семенович, — обращались другие со своими бедами, — у нас всхожесть семян низкая».

Когда совещание закончилось и секретари, шумно поднявшись, начали расходиться, Лебедев, прихрамывая, подошел к Чуянову.

— Здравствуйте, товарищ член Военного совета фронта.

— Ну, зачем такая официальность? — тепло пожимая руку Лебедеву, приветливо сказал Чуянов. — Куда вы теперь?

— На фронт, Алексей Семенович. В Сталинград.

— Ну, что же, вместе поедем. Я вас подвезу. Вы в какой армии воевали?

— В армии Чуйкова. И опять хочется попасть в нее. Помогите, Алексей Семенович.

— Это можно. Словечко замолвлю. А в какую хотите дивизию?

— Откровенно говоря, мне, Алексей Семенович, хочется попасть в район Балкан — площадь 9 Января.

— На этом рубеже воюет генерал Родимцев. Я пособлю попасть вам на очень жаркий участок. Вы не заходили в заводоуправление тракторного? В Ленинске находится его администрация. Дирекция организованным порядком отправляет на Урал квалифицированных рабочих. Вы можете узнать, куда направлен ваш отец. Идите и через час-полтора возвращайтесь. Я буду вас ждать.

Будь у Лебедева обе ноги здоровые, он вихрем вылетел бы из кабинета Телятникова. Эта новость для Лебедева была сказочной неожиданностью. По дороге в дирекцию он уже подумав отправить Машеньку с отцом, если, к счастью, найдет его здесь. Нужный ему дом Лебедев нашел скоро, но, к великому сожалению, в списках эвакуированных не оказалось ни его отца, ни его матери.

— Там где-то остался. А вы кто ему будете?.. Сын? Будем знакомы. Жаль, жаль, что вы не встретились. А тут на днях ваша жена была. Справлялась об Иване Егорыче.

В первую минуту эта весть на Лебедева не произвела никакого впечатления, словно ему это было давно уже известно. И только спустя некоторое время его мозг, точно искра разряда, пронзила мысль о невероятном.

— Этого быть не может. Вы что-нибудь перепутали.

— Тогда извините, но… У вас есть дети?

— Двое. Сын и дочь. Она что-нибудь говорила о них?

— Кажется, да.

— Странно, — глухо произнес Лебедев и немного погодя повторил — Очень странно.

Все смешалось в голове у Лебедева. Выйдя на улицу, он не знал, в какую сторону ему податься. Какая-то ноющая боль давила ему грудь. Он не хотел разочарований и потому не мог принять за истину непроверенный факт. И при всем этом сквозь путаницу мыслей его согревала волнующая надежда. «Неужели это была Аннушка?»

Да, это была его жена. Ее спасли, и Анна Павловна, оставив Алешу с Машенькой в балке, что лежит за третьей больницей, пошла домой и не вернулась. В городе, на пути к центральной волжской переправе, она встретилась с ранеными бойцами. Один из них выглядел усталым и изнуренным до последней степени, и девушка, поддерживая раненого, совершенно изнемогала, выбивалась из последних сил. Анна Павловна пришла ей на помощь, помогла довести раненых до переправы. Она уже хотела было покинуть паром, как в эти минуты над Волгой появились вражеские самолеты. Началась бомбежка. От первых же разрывов осколки пробили обшивку парома, а воздушная волна сбила многих бойцов в реку. Анна Павловна, сбросив туфли, кинулась за борт. Одного бойца она спасла без особого труда, а другой, довольно грузный, потянул ее за собой. Все ее попытки вырваться из его мертвой хватки оказались безуспешными. И быть бы ей выброшенной на какую-нибудь отмель, если бы не подоспела помощь со стороны матросов речной переправы. Ее спасли и в тот же час в тяжелом состоянии переправили за Волгу. Там Анна Павловна пришла в себя, но, потеряв детей и не зная, что с ними стало, она исколесила и измерила в их поисках все Заволжье. Это уже была не та Анна Павловна. Она исхудала и изменилась до неузнаваемости.

И вот в тот ясный полдень, когда Лебедев направился на фронт, Анна Павловна добралась до затона, что на левом берегу против Сталинграда. Волга уже простреливалась вражеским минометным огнем, а кое-где и пулеметным. И Анна Павловна, при всем ее желании, днем не могла переправиться в город. Приходилось ждать ночи. Но близость Сталинграда так волновала ее, что она, пренебрегая опасностью, пробралась на остров Крит и залегла там на опушке побуревшего кустарника. Отсюда хорошо проглядывался Сталинград. Из города доносился грохот разрывов, гул орудий, стрекотня пулеметов. Там вполнеба стоял дым — серый, рыжий, черный.

Смотрит Анна Павловна на раздетый догола склон горы и не верит своим глазам.

Она горько заплакала. Плакала всем своим исстрадавшимся существом. Слезы копились много дней, и только вот теперь, глядя на родную землю, обожженную и задымленную, они пролились ручьями из усталых глаз, когда-то живых и веселых.

— Плачете? — послышался сострадательный голос.

Анна Павловна от неожиданности вздрогнула. Она не видала, как и когда очутилась рядом с ней пожилая женщина.

— Я вот тоже изводилась, а теперь нет, — сказала женщина, поправляя растрепавшиеся полуседые волосы.