Чтение онлайн

Когда я начала убирать тарелки и еду со стола, то поняла, что ничего не было убрано еще со вчерашнего вечера, – и мне захотелось кричать. После завтрака никто не удосужился помыть посуду, даже просто ополоснуть ее. На столешнице стояли оставленные открытыми пачки с хлопьями, а овсяная каша прилипла ко дну стоявшей на плите кастрюли. Затем я направилась в гостиную, чтобы поставить на полку библиотечную книгу, и обнаружила там наполовину пустую миску с попкорном и разбросанные по всему полу зерна. Одежда и обувь были брошены прямо на диван. Передвигаясь по комнате, я то и дело на что-нибудь натыкалась. Бельевая корзина была заполнена до краев. Мусорная корзина тоже. Я просто кипела от возмущения. Чем, черт возьми, он занимался весь день?

Предыдущие пять часов я посвятила работе, поверив, что муж обо всем позаботится. То, что представлял собой сейчас наш дом, нельзя назвать легким беспорядком. Это была катастрофа! Пройти по нашему дому, на что-то не наступив, под силу было разве что очень искусному акробату. Но как можно было всего этого не замечать? На краю этого ужаса, который некогда был нашим обеденным столом, примостился ноутбук мужа. Не иначе как он просидел перед экраном все утро, планируя маршрут своего велопутешествия и просматривая видео других велосипедистов. Затем он встал и, не обращая никакого внимания на беспорядок, просто уехал.

Я вспомнила слышанную когда-то шутку, что мужчины смотрят на мир через особую тонкую дымку, которая не позволяет им замечать кавардак вокруг. Каждой моей знакомой женщине было что рассказать про вещи, которые ее муж не видит никогда. Один постоянно оставлял дверцы кухонного буфета распахнутыми настежь. Другой в течение нескольких недель после вечеринки на свежем воздухе не мог занести в дом ведерко для льда. Носки и ботинки лежали где угодно, но только не в кладовке. Грязная одежда почему-то была положена мимо бельевой корзины. Вечно скомканное полотенце оказывалось за дверью ванной комнаты. Все эти раздражающие мелочи мне тоже были знакомы. Что касается моего мужа, то он оставлял чашки с недопитым кофе повсюду. Я находила их в гараже, в зоне барбекю, по ту сторону входной двери, в кладовке, на приставном столике рядом с кроватью. Хорошо, если кофе в обнаруженных мной чашках был приготовлен в тот же день. Иногда попадались экземпляры, в которых уже начинала развиваться своя экосистема, и тогда я их сразу же выбрасывала. Вернувшись домой, Роб с упоением рассказал, как он чудесно прокатился. Затем он снял с себя велосипедный костюм и бросил его прямо на пол рядом с корзиной для белья. Я подняла его мокрое от пота обмундирование и отнесла в груду белья, которое я рассортировала до его прихода. Подогреваемая яростью, я потратила на уборку все то время, пока мой двухлетний сын спал. Сказать, что я была опустошена, – не сказать ничего.

«У нас идеальный порядок», – сказал муж, выйдя из душа.

«Да, – ответила я сухо. – Хотя не мешало бы пропылесосить».

«Да все отлично, детка. Прости, что я не все успел сделать».

Я отошла в сторону, чтобы он мог подойти к шкафу, в котором хранился пылесос. Я была уверена, что он сейчас решит закончить уборку, раз уж я упомянула об этом. Но вместо этого он направился на кухню, чтобы перекусить. Я достала пылесос и оставила его посередине холла. Никакой реакции. Спустя час я пропылесосила дом сама. Затем я спросила его, уже в пятый раз, не забыл ли он позвонить своим родителям, чтобы узнать, присмотрят ли они за нашей собакой, когда мы уедем на праздники. Он забыл.

Как мы дошли до этого? Я не могла понять, почему все это происходит. Он сказал, что хотел бы помочь мне. В течение нескольких недель после выхода моей статьи в журнале Harper’s Bazaar он каждый раз переодевал детей перед прогулкой и один раз за несколько дней перестирывал груды белья. Тогда мне казалось, что он понял: часть нашей общей ответственности он должен взять на себя. Я и впрямь простодушно поверила в то, что наша ситуация изменилась и отсутствие у мужа работы станет для нас уникальным шансом найти разумный баланс в распределении обязанностей раз и навсегда. Так почему же я снова вернулась «на исходную позицию» и вынуждена поднимать с пола его грязную одежду и кипеть от негодования?

Каждая здравомыслящая женщина, из тех, кого я знаю, отдает себе отчет, что разумный баланс далеко не всегда подразумевает четкое разделение на две половины. Отношения в семье чем-то похожи на сжатие и последующее растяжение. Какими бы устоявшимися ни были наши отношения, они никогда не стоят на месте. В принципе одним из ключевых показателей благополучных отношений является способность приспосабливаться к изменениям. Это касается не только событий в жизни, сопряженных с трудностями, но и вполне предсказуемых перемен. Насколько быстро и эффективно мы способны вместе адаптироваться к новому графику, переезду, потере работы? У нас уже был «момент истины» в тот День матери, и я думала, что произошедшие с нами после этого перемены окончательны и бесповоротны. Меня пугало то, что все может так быстро вернуться к началу. В тот вечер я, обуреваемая своими опасениями, прочитала эссе писательницы Сары Брегель «Как сказать о том, что вы, пожалуй, больше не хотите быть замужем». В своей работе она рассказывала, как в ней зрело желание развестись. Это эссе передавалось из уст в уста, и автор была мне знакома – она тоже писала о воспитании детей, о жизни и любви. Я не ожидала, что хотя бы на йоту узнаю в том, о чем она пишет, себя и свою ситуацию. Или надеялась, что не узнаю. И все же я почти сразу обнаружила в ее тексте линию эмоциональной самоотдачи, ее признаки я находила почти на каждой странице. «Я говорила о том, что лучше справляюсь со своими родительскими обязанностями, когда я одна. Я говорила о разочаровании, о чувстве обиды и негодовании, которые захлестывали меня так, что я готова была взорваться. И я поняла, по крайней мере в тот момент, что я так больше не могу». У меня никогда не возникало ощущения, что я так больше не могу. Но была ли я разочарована и возмущена до предела? Определенно да. И тогда я подумала: почему мне действительно проще со всем справляться, когда его нет рядом? Но мы же как раз пытались все наладить. Мы поговорили об эмоциональной самоотдаче. И мы двигались в нужном направлении, по крайней мере, некоторое время назад. И продолжим это делать снова, как только я разгадаю секрет магической формулы, которая и поможет нам в этом. Потом я дошла до той части эссе, где Сара описывала, как ее муж делал все, о чем она его просила, и даже более того – готовил завтрак, мыл посуду, помогал ухаживать за детьми. Казалось бы, ситуация выглядела не такой уж безнадежной, но я должна была догадаться, что все не так просто. И тут я дошла до ее главной мысли. «Все всегда возвращалось на круги своя, – пишет она. – Какая-то часть меня понимала, что все так и будет постоянно откатываться на исходную. И так будет продолжаться вечно. Единственное, что я буду потом вспоминать о своей жизни, – это то, как я была чьей-то вечно недовольной женой». Потом в телефонном разговоре я спросила Сару, был ли в ее случае явный переломный момент, после которого она поняла, что неравное распределение обязанностей в ее семье уже начало превращаться в неразрешимую проблему. Я упорно хотела знать, замечала ли она какие-нибудь тревожные сигналы приближающейся катастрофы, но она сказала то, что я больше всего боялась услышать, – что перекос в разделении общих забот между ними всегда был таким значительным, особенно после рождения двоих детей. Она рассказала мне о своем муже, который всегда действовал из лучших побуждений и просто не понимал всей сути проблемы. С тем же успехом она могла бы описать мне мою собственную жизнь. Ее муж вырос в семье, в которой отец никогда не обременял себя никакими хлопотами о доме и детях. Когда Сара просила мужа помочь ей, она чувствовала его внутренний протест: «Но ведь это меня не касается». Он был очень горд собой, когда складывал посуду в посудомоечную машину, и ждал от Сары благодарности, если не похвалы. Сара же загружала посудомойку в три раза чаще, чем он, и никто этого даже не замечал. Если же она заводила разговор об эмоциональной самоотдаче, то он всегда заканчивался тем, что именно она оказывалась в роли вечно всем недовольной жены. Иногда ее муж начинал заниматься самобичеванием по поводу того, что делает недостаточно много. И тогда у нее возникало такое чувство вины, что гораздо проще было без лишнего шума сделать все необходимое самой. Нечто похожее происходило и с нами. Я как будто смотрелась в зеркало.

Я старалась вспомнить, как начинались наши отношения с Робом, чтобы попытаться найти разницу между ними и историей Сары и ее мужа, ту разницу, которая помогла бы мне вновь поверить в то, что у нас все будет хорошо. Я хотела твердо убедиться в том, что у нас все иначе. Мы с Робом начали встречаться в старших классах. Когда нам было по семнадцать лет, наши общие друзья пригласили нас на свадьбу. Само собой, мы должны были что-то подарить, и уже тогда выбирать подарок пришлось мне. Я купила вафельницу, красиво упаковала ее и подписала открытку от нас обоих. Пока мы ехали в машине на свадьбу, воздух дрожал от напряжения. Роб ужасно нервничал из-за того, что мы были приглашены как пара, хотя он и не говорил этого вслух. Но я обо всем догадалась сама, потому что он все время молчал и не захотел взглянуть ни на меня, ни на наш общий подарок. Напряжение в машине становилось просто удушающим. Когда он украдкой бросил взгляд на коробку с подарком, я спросила, не хочет ли он узнать, что внутри. Он ответил, что ему все равно. Я закатила глаза и спросила, может, мне стоит вовсе вычеркнуть его имя на этой дурацкой открытке. Я знала, что он ненавидит подписывать открытки. А потом, спустя время, я раскритиковала его за то, что он подарил мне на День святого Валентина пустую открытку. Он расстроился. Я все сгладила. Конечно, в то время я не была такой опытной в области эмоциональной самоотдачи, как сейчас. Но даже тогда я, сама того не ведая, уже начала осваивать, что это такое.

Пока мы ехали домой, Роб долго рассуждал о том, что он против института брака и что он вполне уверен в том, что никогда не женится.

«А я бы хотела когда-нибудь выйти замуж», – сказала я как бы между прочим, вонзая каблуки в потрепанный коврик под ногами. Я пристально смотрела на бегущую дорогу.

Я часто шутила, что мы не знали, во что ввязывались, когда поженились в возрасте двадцати лет. Я мысленно вернулась к тому времени. Или, может быть, мы знали? Он был не из тех, от кого можно ожидать романтических ухаживаний. Я была не из тех, кто отказывается от желаемого. С тех пор ничего не изменилось. И если тогда у меня было хотя бы слабое представление о том, как мы, две личности, сможем идти по жизни рядом или взаимно дополнять друг друга, то ни в семнадцать, ни в двадцать лет я не отдавала себе ни малейшего отчета в том, какой груз ответственности мне придется взвалить на свои плечи, и в том, как эта проблема будет видоизменяться на протяжении нашей взрослой жизни. На самом деле я отчетливо помню, что покупка вафельницы тогда была для меня сущим весельем. Это была игра во взрослую жизнь. В те времена сама мысль, что мы можем покупать подарки от нас двоих до конца наших дней, доставляла мне невероятное удовольствие, потому что ставить наши имена рядом друг с другом мне казалось безумно романтичным. Я была воспитана таким образом, что должна была расценивать эмоциональный труд как нечто по сути своей романтичное и в то же время достойное взрослого человека. А я, будучи совсем молодой девчонкой, отчаянно хотела быть и романтичной, и взрослой. Наша общая открытка, приложенная к той вафельнице, была аналогична нацарапанной в школьном альбоме надписи «миссис Джемма Хартли». Только открытка вызывала во мне даже больше трепета, потому что ее можно было не прятать от других, как надпись в альбоме. По сути, я могла бы сунуть эту открытку в его обескураженное лицо. Это был тонкий намек на то, каким может быть наше будущее.

В то время я не понимала, что это именно мне следовало бы испугаться больше, чем ему. Я могла бы предвидеть, каким станет наше будущее, если я возьму на себя покупку подарков и открыток от нас обоих. Так же моя мама, тети и бабушки поступали в своих семьях. Я наблюдала, как эти женщины собирались вместе, чтобы распланировать совместные праздники или каникулы. Как они накрывали на стол, как они принимали решения и как они всегда следили за тем, чтобы все без исключения, начиная с уборки и заканчивая уроками, было выполнено. У меня была возможность посмотреть на эмоциональную самоотдачу как на ряд поступков, поддерживающих любовь в семье. И их мужья небезосновательно любили и уважали их за это. Тогда мне казалось, что ради любви можно сделать все что угодно, по крайней мере, это было справедливо для женщин. И как мечтающий о любви подросток, не имеющий ни малейшего представления о реальной жизни, я считала, что отдавать все что угодно во имя любви, бесспорно, того стоило. Я не могла и подумать, что когда-то буду так раздражаться, подписывая нашими именами и именами наших детей сорок рождественских открыток. Меня семнадцатилетнюю сама мысль об этом привела бы в неописуемый восторг.

Возможно, именно поэтому я и пришла к тому, что имею сейчас. С самого детства я была подготовлена американской культурной средой, более того – христианской средой, к идеализации такого понятия, как эмоциональная самоотдача. Я знала, что религиозные женщины расценивают «обслуживание» своих мужей как праведную стезю на пути к истинной вере. Я ходила в маленькую христианскую школу, где нам методично вдалбливали, что роли мужчин и женщин в обществе отличаются коренным образом. Впрочем, это вдалбливали еще с детского сада. Нас учили, что все достоинства женщины так или иначе связаны с ее способностью удовлетворять потребности своих близких, отдавая им всю себя, выстраивать взаимоотношения и скреплять семью с помощью веры. Что наша задача – воодушевлять мужчин, чтобы они могли вести за собой других, по сути, «расчищая» для них путь к успеху как в жизни, так и в вере. Позднее я начала подвергать сомнению многие из этих ошибочных наставлений и перестала руководствоваться ими, но избавиться от заложенных в детстве установок окончательно мне не удалось. Я все еще верила, что эмоциональная самоотдача – это в большей степени моя сфера ответственности, раз уж другой причины для этого, кроме той, что я лучше с этим справляюсь, не нашлось. Если я управляла домом, это оказывалось и проще, и удобнее. Когда я смотрела, как живут другие люди, я, со своим небогатым жизненным опытом, убеждалась в том, что именно такое положение вещей одно из тех немногочисленных явлений, которые остаются неизменными. Моя религиозная бабушка, моя тетя-атеистка и наша красавица-соседка – все они занимались эмоциональным обслуживанием своих мужей. Я никогда даже не задавалась вопросом, может ли быть по-другому. В сущности, я настолько глубоко впитала эти убеждения, что начала приобщаться к этому еще в средней школе. В нашей маленькой христианской школе была своя традиция: в те дни, когда проходили баскетбольные матчи, мы все завязывали мальчикам галстуки. И я завязывала и поправляла галстук мальчику, в которого я тогда была влюблена. Я знала расписание его уроков, хотя он ни разу не потрудился запомнить мое. Уже в то время эмоциональная самоотдача была моей сферой ответственности.

В каком бы возрасте мы ни начинали ходить на свидания, в двенадцать или в двадцать лет, большинство из нас сталкиваются с тем, что от нас ждут проявлений эмоциональной самоотдачи почти сразу, как только мы начинаем познавать, что такое в принципе романтические отношения. В то время как среди мальчиков приветствуется некая отстраненность и равнодушие, ведь они боятся эмоциональной привязанности, как чумы, девочки задаются принципиально иным вопросом: как мне сделать этого человека счастливым? От нас ожидают, что мы отодвинем себя на задний план, выдвинув на авансцену отношений возлюбленного и связав воедино его чувство собственного достоинства и понимание того, какими заботливыми и внимательными мы можем быть. К тому времени, когда мы вступаем в отношения, мы уже впитываем в себя прочно укоренившиеся в обществе идеи о том, какой должна быть хорошая подруга, а позднее хорошая жена и мать, а также постоянно крепнущее понимание тех гендерных ролей, которые мы будем играть, когда вырастем. Девочки становятся более общительными, они тоньше разбираются в чувствах и знают, как завязывать отношения. Такой тип поведения не поощряется мальчиками-подростками. Лишь позднее это становится «естественным», когда мы формируем пары и заполняем эмоциональные пробелы своего партнера и помимо этого черпаем по крупицам из нашей культуры понимание того, какими мы «должны» быть. Девушки должны опекать и заботиться, но вместе с тем не слишком донимать своим вниманием. Они должны быть чуткими к нуждам других, но при этом нетребовательными и некапризными, покладистыми и легко идущими на компромисс. Разумеется, все это в дополнение к целой цепочке патриархальных установок, которые диктуют, какими должны быть внешность, сексуальное поведение, интеллектуальный уровень, чувство юмора – список можно продолжить. В сфере романтических отношений необходимость того, чтобы женщина поддерживала для мужчины комфорт и радость, доведена до максимума. Мы вкладываем очень многое в наши отношения: мы стараемся хорошо выглядеть, поддерживаем непринужденное общение, но в то же время выражаем заботу, планируем, предугадываем нужды и потребности… Все это выматывает, при этом любые признаки приложенных усилий должны быть замаскированы. Все должно быть легко и гладко, как невидимый шов.