Чтение онлайн

– Кто?
– не понял я.

– Пограничники. Все как один герои. Прямо как из стали отлитые. Вцепились в границу намертво. Это уже потом принимались приказы об отходе, а им самой службой заранее приказано: стоять насмерть. Мы в первый день с пограничниками даже вышибли немцев с нашей территории. Старшина, помню, сказал: "Ну хорошо мы их отшили, теперь больше не сунутся". И весело так скомандовал: "Командиры отделений, собрать гильзы!" Говорю ему, что, мол, война. А он мне: "Была война, а теперь кончилась. И гильзы с меня завтра спросят". Вот как по первому времени бывало. Старшине через полчаса крупнокалиберный пулемет всю грудь разворотил. Он скорбно склонил голову.

– Почти все там полегли. Трое моих ребят с гранатами под танки бросились... Мы дорогу оседлали. Я за пулемет лег, на бугорочке. Накосили мы фрицев! А потом сила какая-то как подхватит меня, чувствую: в небо взлетаю. Еле потом выбрался из окружения... Вот так встретил я войну.

А я встретил ее совсем в другой обстановке. Мы с Нилой только что приехали в Сочи. И в тот же вечер с затененной парковой скамейки кто-то насмешливо окликнул:

– Смотри ты, старый друг, а не признается!

Так ведь это же Рычагов! В своем гражданском легком облачении он больше похож на молодого спортсмена (да ему и было-то всего лет тридцать), и уж никак нельзя было заподозрить, кто он на самом деле. А за четыре года вырос мой бывший комэск до генерал-лейтенанта, начальника ВВС РККА. Вскоре после Испании уехал Павел Васильевич в Китай, руководить действиями советских летчиков-добровольцев. Я в то время формировал полк на Дальнем Востоке. Потом судьба свела нас в боях с японскими захватчиками на озере Хасан (он стоял во главе действовавшей там советской авиации). И еще позже встретились на войне с белофиннами.

Знакомятся с Нилой. А с Машей Нестеренко, женой Рычагова, я знаком. Она - известная в стране летчица, одно время служила у меня в полку.

– А как с Олей у тебя вышло?
– спрашивает Рычагов, выбрав момент, когда женщины отошли чуть вперед.
– Я же помню, как ты в Испании скучал по ней.

– С Олей? Как у Шекспира: "Еще и башмаков не износила... " Я вернулся, а у нее уже муж. Житейская проза. Вот где подстерегала меня еще одна пулеметная очередь.

– Ну ничего, - смеется Рычагов.
– Живой ведь.
– И уже серьезно:

– А моя Мария - как Пенелопа. Вся ее жизнь - ожидание. Я же странствую по войнам...

Мы договорились встретиться на следующий день после обеда, вместе провести время.

А следующий день - это и было 22 июня.

Я играл в бильярд, а Нила сидела у стенки и страшно за меня болела, потому что мне не везло. Вдруг вбежал полковник, был он в полевой форме уже одно это удивило. Кажется, он и сам опешил на какое-то мгновение, потом едва ли не с возмущением бросил с порога:

– Включите радио!

Кто-то повернул рычажок динамика.

Выступал Молотов. Его напряженный голос, суровые, тяжкие слова сразу перевернули все в душах: война!

Передали по Сочи приказ: всем военнослужащим немедленно отправиться в свои части, женам оставаться. Последнее было бессмысленно: жены ведь были и матерями, и могучая, неуправляемая разумом святая сила материнства бросила их к поездам, и они ничего не хотели слышать, ничего не хотели знать - они рвались к детям.

Я подходил в суматошной толпе к вокзалу. Кто-то вцепился в руку.

– Товарищ полковник, милый, золотой мой, спасите...

Женщина была как в горячке, молодая, красивая, с таким непередаваемо страдающим лицом, что я почувствовал, как у меня немеет кожа на затылке.

– Товарищ полковник, я жена пограничника. У меня там дети. Дети! Помогите мне, спасите... я вам всю жизнь... я на колени встану...

Слезы текли по ее лицу, она то хватала мой чемодан, боясь, что я уйду, то гладила по рукаву гимнастерки.

Нила стояла рядом и тоже рыдала. Потом она говорила мне: "Я думала, что сойду с ума".

Мы пошли вместе. Сначала я протащил - иначе тут не скажешь - в вагон Нилу, затем, с невероятными трудностями, - жену пограничника. Когда я с подножки искал ее в толпе, чтобы посадить в поезд, я увидел ее глаза - и был потрясен: они были полны страха и надежды, они спрашивали, просили, надеялись, благодарили, торопили...

С тех пор я знаю, что еще ни один художник не изобразил материнских глаз с полной силой.

В вагоне она впала в оцепенение, тряслась вся, и Нила в смятении терла ей виски...

Перед этим я учился на академических курсах, после отпуска предстояло прибыть к новому месту службы, в Ростов-на-Дону, на должность старшего инспектора ВВС округа.

Ростов поначалу был глубоким тылом. Сюда шли на переформирование части, потрепанные в первых боях, эвакуировались летные училища. На аэродроме все выглядело так, как на перевалочной базе.

Без старшего инспектора могли обойтись, а вот командир полка требовался. Командующий ВВС Северо-Кавказского военного округа генерал С.А. Красовский поручил, что называется, все сразу: и командовать полком, прикрывать важные объекты, и выступать в качестве устроителя прибывающих частей, и одновременно переучивать летчиков на новую машину - ЛаГГ-3.

Машина была тяжелой, летчики называли ее "летающим бревном". В работе над ней чувствовалась спешка. По утрам нередко открывалась такая картина: один самолет лег на левое крыло, второй - на правое, третий вообще вдавил винт в землю. Не держалось давление в шасси и стойки "подламывались".

Но война торопила восполнить понесенные потери. Кроме того, суровая година застала нас на этапе перевооружения, реорганизации и переучивания.

Над ЛаГГ-3 упорно трудились, продолжалась конструкторская доводка, хотя машина уже поступала в войска. Полк ко всему сделали еще вроде испытательного. Приехал летчик-испытатель майор Гузий, ему важно было изучить самолет уже в боевом полку.

Он и "ассистировал" мне в первом бою.

Первые появившиеся в небе Ростова фашистские самолеты не бомбили иногда поливали город из пулеметов. Наконец мы поняли, в чем дело: фронт еще далеко, и немцы могут совершать сюда лишь разведывательные полеты, вместо бомб берут побольше горючего.

В тот день было пасмурно. По небу волочились сырые тяжелые облака. Мы с летчиком-испытателем толковали на стоянке о некоторых особенностях "лагга" и собирались в воздухе их проверить. Гузий присел на корточки, рисуя прутиком чертеж. Неподалеку на самолете пробовали мотор, и нам приходилось почти кричать. Но вот самолет замолк, и в наступившей тишине услышали монотонно-завывающий звук. Не наш звук, так работали моторы на немецких машинах. Говорили - от качества горючего. Гузий встал прислушиваясь.