Чтение онлайн

– Знакомы с машиной?

Новичку вопрос, а скорее тон, не понравился. Он ответил сухо, с сильным акцентом.

– Прикажите выкатить...

Вчера вечером Квартеро включил приемник. Выступал генерал Сунига: "Мы хотим создать новую Испанию. Германия показывает нам пример. Мы не только восхищаемся Адольфом Гитлером, мы уважаем его... "

Так в открытую славить Гитлера!.. Но ведь всем известно, что произошло в Германии и какой "пример" показывает гитлеровский фашизм.

Жена слушала тоже. Но если Квартеро застыл в отрешенной позе у приемника, то Пакита нервно ходила по комнате, крепко прижимая к груди сынишку, словно его хотели отнять.

– Что творится с нашей Испанией? Чего они хотят? Зачем все это? горячечно спрашивала она.
– Говорят о свободе, а кругом кровь, убийства. Как же так?.. На улице поймали человека, кто-то в нем признал коммуниста. Сбежались наши лавочники, рвали его на куски...

– Не делись ни с кем такими словами, - предупредил Квартеро.
– А еще лучше - уезжай к матери. Завтра же.

– О господи!
– в глазах Пакиты ужас и мольба.

* * *

11 октября 1936 года. Раннее утро. За кораблем остается белый пенный след. Мы с тоской смотрим на него и дальше, туда, где он пропадает. Там Родина.

Грустно...

Нет, грусть не такая, когда хочется повернуть назад. Это - как прощаешься с матерью.

Мы все стоим на палубе, но будто каждый наедине с собой.

Вспоминаю тот день, с которого, собственно, и начался путь. Вернее, тогда тоже было утро. Раннее утро воскресного дня. Разбудил меня стук в дверь. Стучали не так, как при тревоге, а тихонько, боясь разбудить соседей.

– Вам приказано срочно явиться, - объясняет помощник дежурного.

Горсть воды - в лицо, несколько скользящих движений бритвы по щекам и подбородку, форма будто сама взлетела с вешалки и оказалась на мне. А в голове роятся догадки. Что бы это означало? По службе, кажется, все нормально... И явиться, оказывается, надо не в штаб, а в Дом Красной Армии.

– Сюда, - показывает помдеж.

Стучу. Немного растерялся: в такой ранний час все начальство в сборе. И несколько незнакомых. В центре за столом - начальник политуправления Киевского военного округа армейский комиссар второго ранга А.П. Амелин.

Докладываю о прибытии.

– Ваше желание помочь Испанской республике нами учтено. Вы готовы?

– Так точно!

Несколько вопросов: как летаю, в чем чувствую слабость...

– Летчик отличный, - басит комбриг Король.

Так я впервые узнал его мнение о себе.

Сидя на стуле вполоборота и перекинув руку через его спинку, Амелин молча несколько секунд смотрит на меня.

Наконец говорит, предупреждая:

– Борьба предстоит трудная. И, видимо, долгая...

– Я готов.

– Ладно... Двадцать минут на сборы. И - строжайшая тайна.

На улице столкнулся с запыхавшимися Матюниным и Мирошниченко.

– Чего вызывали?

– Срочная командировка.

Бегом домой. Разбудил соседей - техника Сашу Сиренко и его жену. Протянул Наде ключ.

– Уезжаю ненадолго, пусть побудет у тебя. Ерохину пришлось громыхнуть основательно. Наконец он открыл дверь, тараща заспанные глаза.

– Леня, ни о чем не спрашивай. Скажешь Оле... Скажешь ей...

Зачем я к нему пришел! Не надо было.

– Скажешь, что я ее люблю.

– Привет, я ваша тетя, - пожимает плечами Ерохин.
– Продекламируешь сам.

Срываюсь по лестнице вниз, оставляя его в недоумении. Представляю, как бурчит: "Совсем свихнулись. Ссорятся, а логом ищут посредников. Вы себе ссорьтесь, да хоть в воскресенье не будите. А то жизнь проживешь и не выспишься".

Часа через три мощные чернолаковые ЗИСы домчали нас, "испанцев", до Киева. В боковой комнате железнодорожного вокзала мы, летчики-истребители, ожидали московский поезд. Проводить нас прибыл командующий войсками Киевского военного округа командарм 1 ранга Иона Эммануилович Якир. Его умное красивое лицо всегда выражало озабоченность, когда наставлял нас на боевую жизнь, и озарялось весельем, когда хотел развеять нашу скованность шуткой.

– С немцами там придется тоже столкнуться. Я когда-то учился у них в академии Генштаба, присматривался, на что горазды. Теперь вам присматриваться...

Вижу его не первый раз. Бывал у нас, расхваливал за инициативу в проведении дней боевого содружества. В такие дни наши отправлялись в городок к кавалеристам пли те приезжали к нам. Конники показывали свою удаль, выделывали всякие чудеса на полном скаку, рубили лозу и чучела, предлагали попробовать нам. Мы же демонстрировали свое мастерство в воздухе, поднимали в небо и их, а однажды, помню, с разрешения командира спросили: "Может, есть желающие прыгнуть с парашютом?" Они смешались, но, удара по престижу не допустили. Один из лейтенантов подошел к парашютам:

– Покажите, как управляться с этой штуковиной, Инструктор по парашютной подготовке проинструктировал, помог надеть парашют, еще раз напомнил, как следует действовать в воздухе.

– Шпоры-то сними, - спохватились. Он помедлил. Шпоры - это не только шенкеля давать коню, это и особое достоинство кавалериста. Так не разыгрывают ли?..

Внимательно посмотрел на летчиков.

– Можно зацепиться за что-нибудь, - сказал я и одобряюще улыбнулся ему: - Сам понимаешь, лучше без приключений.

Ах, как царственно проделывал он этот ритуал - снимал шпоры! Подумаешь - парашют...

И так же нарочито спокойно взбирался в кабину. И так же потом, после прыжка, не торопясь, отстегнул лямки и снял шлем.

А ведь еще не все из наших решались прыгать. Пример кавалериста был им немым укором...

Не знаю, почему вспомнился мне сейчас этот кавалерист. Но тогда невольно подумалось, что он тоже рвется в Испанию. Может, встретимся там...

Из Москвы путь наш лежал в Симферополь. Жилье определили на окраине, в городке пограничников. Над воротами висел для конспирации свежий яркий лозунг: "Боевой привет старым чекистам!"

– Ничего себе старые чекисты, - Матюнин хохотнул, оглядев нашу молодую ватагу.

– В каждом предложении, - начал по обыкновению возражать Мирошниченко, - есть главные члены предложения и второстепенные. Главное тут что? Привет! Какой привет? Боевой!..

На другой день дали увольнение. С Виктором и Николаем навестили мою сестру Веру. Она охнула, засуетилась, накрывая на стол. Присели.

– Каким ветром к нам?
– вопрос задала с улыбкой, но выдавали глаза, встревоженные и затаенно пытливые. Что-то сердце ее чуяло.