Чтение онлайн

И действительно, тут и там на стенах гостиной красовались ее фотопортреты в небольших рамках. Она была привлекательной женщиной (как и ее дочь), а господин Сахгал увлекался фотографией. Он обратил внимание Латы на пару портретов супруги (та везде позировала как-то неестественно и «киношно») и дочери Киран. Последняя приходилась Лате ровесницей и училась в Университете Лакхнау. Киран была высокой, бледной и очень миловидной девушкой, однако резкие движения и тревожный, бегающий взгляд совсем ее не красили.

– Итак, скоро ты отправишься в самостоятельное плавание, – назидательно произнес господин Сахгал, обращаясь к Лате. Он подался вперед и пролил немного чая на стол. Госпожа Сахгал тут же бросилась вытирать.

– Маусаджи[358], прежде чем отправляться в плавание, неплохо бы взглянуть на билет, – попыталась отшутиться Лата. Впрочем, ее неприятно задела бесцеремонность матери: та, не спросив ее позволения, обсудила с родственниками такую важную тему.

Госпожа Рупа Мера отнюдь не считала свое поведение бесцеремонным. Наоборот, она проявила заботу: теперь господину и госпоже Сахгал не придется прочесывать лакхнауское сообщество кхатри в поиске подходящего жениха для Латы.

Тут слабоумный сын – Пушкар, – который был на несколько лет младше Латы, принялся что-то напевать и тихонько покачиваться из стороны в сторону.

– Что такое, сынок? – ласково спросил его отец.

– Я хочу жениться на Лате-диди, – ответил Пушкар.

Господин Сахгал виновато пожал плечами и сказал госпоже Рупе Мере:

– У него такое бывает, что поделать. – Затем он вновь обратился к сыну: – Пойдем, Пушкар, соорудим что-нибудь из твоего «Меккано»[359]. – Они вышли из комнаты.

Лата вдруг ощутила странное беспокойство, каким-то образом связанное с одним из ее прошлых визитов в Лакхнау. Однако чувство было столь неопределенное, что понять его причину Лата не могла. Для этого ей нужно побыть одной, выбраться из дома и немного прогуляться.

– Пойду схожу к старой Британской резиденции, – сказала она. – Сейчас уже не так жарко, и это недалеко.

– Но ты еще ни одной самосы не съела! – возразила госпожа Рупа Мера.

– Ма, я что-то не голодна. А вот пройтись хочется.

– Одной нельзя, – отрезала мать. – Здесь тебе не Брахмпур. Подожди маусаджи, – может, он с тобой сходит.

– Давайте я с ней схожу! – поспешно предложила Киран.

– Как это мило с твоей стороны, – улыбнулась госпожа Рупа Мера. – Только не задерживайтесь. А то знаю я этих девчонок – заболтаются и потеряют всякий счет времени!

– Мы вернемся засветло, – успокоила ее Кимран. – Не волнуйтесь, Рупа-маси[360].

9.15

В восточной части неба собралось несколько облаков – серых, но не дождевых. В этот час на дороге к Резиденции, проходившей мимо краснокирпичного здания Главного суда Лакхнау (а ныне – Лакхнауского отделения Высокого суда Аллахабада, где и работал господин Сахгал), людей и машин было немного. Киран и Лата шли молча, и обеих это устраивало.

Лата уже дважды бывала в Лакхнау (один раз – в девять лет, еще при жизни отца, и еще раз – в четырнадцать, после его смерти). В обоих случаях жили они с мамой у Сахгалов, но до развалин Резиденции почему-то так и не дошли, хотя идти туда от дома Сахгалов рядом с Кайзербагом[361] было не больше пятнадцати минут. Из прошлых визитов Лата запомнила лучше всего не исторические памятники Лакхнау, а свежее домашнее сливочное масло, которое подавала к столу госпожа Сахгал. Еще ей почему-то запомнилось, как однажды на завтрак ей дали целую виноградную гроздь. В первый приезд Киран была настроена к Лате очень дружелюбно, а во второй – наоборот, почти враждебно. К тому времени все уже поняли, что у ее младшего брата не очень хорошо с головой. Возможно, она просто завидовала Лате, у которой было целых два брата – шумные, ласковые, нормальные мальчики. «Зато у тебя есть отец, – подумала Лата, – а мой умер. Почему я тебе так не нравлюсь?»

Впрочем, Киран явно хотела восстановить дружеские отношения – иначе не вызвалась бы идти с ней на прогулку. Лату это радовало, но, увы, теперь она сама оказалась не в настроении для дружеской болтовни.

Сегодня ей вообще не хотелось разговаривать – ни с Киран, ни с кем. А меньше всего – с матерью. Она мечтала побыть одна, подумать о своей жизни и о том, что в ней происходит. Или, может, вовсе не думать о настоящем, а отвлечься на что-то другое, полюбоваться памятниками прошлого: в сравнении с их величием и древностью ее собственные тревоги и расстройства наверняка утратят значимость. Что-то подобное она ощутила тогда на Парк-стрит, на кладбище, под проливным дождем, и теперь хотела вновь поймать это чувство перспективы.

Внушительные, побитые пулями и временем развалины Резиденции возвышались на холме впереди. Трава у подножия холма высохла и побурела без дождей, но сам холм ярко зеленел – лужайки там поливали. Среди руин росли деревья и кусты – священные фикусы, джамболаны, нимы, манго. Попадались и огромные баньяны. На разнообразных пальмах с шершавыми и гладкими стволами кричали майны. С одной полуразрушенной стены спускался на лужайку огромный ярко-розовый каскад цветущей бугенвиллеи. Между заброшенных руин, обелисков и пушек рыскали хамелеоны и белки. Штукатурка на толстых стенах местами осыпалась, обнажив тонкие твердые кирпичи. Земли этого печального памятника прошлому были усыпаны всевозможными мемориальными табличками и могильными плитами. В самом его центре – в единственном уцелевшем здании – располагался музей.

– Давай сначала зайдем в музей, – предложила Лата. – Вдруг он рано закрывается.

Ее слова повергли Киран в неожиданный трепет.

– Не з-знаю… Не знаю. Мы теперь можем делать, что хотим, – забормотала она. – Запретить-то некому.

– Вот и хорошо, пойдем, – сказала Лата, и они вошли в музей.

Киран так нервничала, что начала грызть даже не ногти, а сами пальцы. Вернее – основание большого пальца. Лата недоуменно воззрилась на нее.

– Все хорошо, Киран? Может, домой вернемся?

– Нет… нет! – воскликнула та. – Не читай это…

Не успела она закончить, как Лата прочла вслух надпись на одной из табличек:

СЮЗАННА ПАЛМЕР, 19 лет.

Убита пушечным ядром в этой комнате

1 июля 1857 года

– Да что ты, Киран! – засмеялась она.

– Где был ее отец? – вопросила та. – Где? Почему не уберег дочь?

Лата вздохнула, пожалев, что не пришла сюда одна. Увы, бороться с твердым запретом матери бродить по чужим городам в одиночку она не могла.

Раз на проявления сочувствия Киран тревожилась еще больше, Лата решила просто не обращать на нее внимания и стала с интересом разглядывать исторический макет Резиденции и прилегающих территорий во время осады Лакхнау. На стене висели фотографии в тонах сепии: битва, штурм батарей мятежниками, бильярдная комната, переодевшийся индийцем английский шпион.

Под фотографиями даже обнаружилось стихотворение Теннисона, одного из любимых поэтов Латы. Однако именно этот стих из семи строф – под названием «Прорыв осады Лакхнау» – она видела впервые. Лата с любопытством и растущим отвращением принялась читать. Интересно, что сказал бы Амит об этих стихах… Каждая строфа заканчивалась одними и теми же словами:

«И всегда выше самых высоких крыш развевалось английское знамя!..»

Только время от времени вместо «и» Теннисон вставлял «но» или «что». Лата не могла поверить, что эти строки написал автор «Мод» и «Вкушающих лотос». Такого расистского самодовольства от своего любимого поэта она не ожидала: