Чтение онлайн

– А вот на стадии «вет-блю» мы видим уже полуготовую кожу. Осталось только ее отжать, произвести жирование, двоение, строгание, сушку, разводку, снова сушку – и все готово! Получается то, что мы называем кожей! Все остальные процессы – лощение, тиснение, глажение и прочее – на усмотрение производителя.

Лата взглянула на худого усталого бородача, отжимавшего кожу «вет-блю» с помощью роликового пресса, а затем на господина Ли, который подошел перекинуться с ним парой слов.

Господин Ли говорил на хинди необычно, и Лата, невзирая на резь в носу и глазах, слушала его с интересом. Похоже, китаец разбирался не только в моделировании и производстве обуви, но и в технологии выделки кож. Вскоре к ним присоединился и Хареш: они стали обсуждать сокращение производства, связанное с грядущим сезоном дождей. Из-за высокой влажности воздуха естественная сушка будет невозможна, придется обходиться туннельными печами.

Вдруг Хареш что-то вспомнил:

– Господин Ли, я все хотел спросить… Китайцы-кожевники из Калькутты однажды рассказали мне, что в китайском есть специальное слово, означающее «десять тысяч». Это правда?

– О да, на пекинском диалекте это называется «вань».

– А вань ваней?

Господин Ли удивленно посмотрел на Хареша и, указательным пальцев начертив на ладони число, произнес что-то вроде «и-и» – слово рифмовалось с его именем.

– «И-и»? – переспросил Хареш.

Господин Ли повторил.

– Зачем же вам нужны такие слова? – спросил Хареш.

Господин Ли добродушно улыбнулся:

– Не знаю. А почему вам не нужны?

К тому времени госпожа Рупа Мера была уже почти без чувств и попросила Хареша вывести ее на улицу.

– Теперь пойдем на фабрику? – предложил он.

– Нет, Хареш, спасибо, это очень мило с вашей стороны, но нам пора домой. Господин Каккар, должно быть, заждался.

– Это займет не больше двадцати минут, и заодно я познакомлю вас с господином Мукерджи, моим начальником. У нас там очень интересно, честное слово! Покажу вам новый цех.

– Как-нибудь в другой раз. От этой жары мне немного…

Хареш повернулся к Лате. Та, хоть и держалась из последних сил, все-таки наморщила нос.

До Хареша наконец дошло, в чем дело, и он воскликнул:

– О, запах! Простите!.. Что же вы мне сразу не сказали, я-то сам давно принюхался… Прошу прощения, я не подумал.

– Ничего-ничего, – успокоила его пристыженная Лата. В глубине ее души поднималось атавистическое отвращение к шкурам, падали и всему этому грязному и загрязняющему природу ремеслу – производству кожи.

Однако Хареш действительно расстроился и чувствовал себя очень виноватым. По дороге к машине он объяснял, что их сыромятня еще очень чистая и сравнительно непахучая. Неподалеку есть целый квартал кожевенных мастерских. Они выстроились по обеим сторонам дороги и все отходы и стоки оставляют гнить на улице. Раньше у них был канал – сточные воды уходили прямо в священный Ганг, но люди воспротивились, и теперь отходы вообще никуда не утекают. Местные, конечно, удивительный народ. Разбросанные кругом обрезки шкур, шерсть и прочие потроха – то, на что они смотрят всю жизнь, – это для них в порядке вещей. (В подкрепление своих слов Хареш всплеснул руками.) Иногда с рынков из соседних деревень привозят целые телеги шкур, запряженные быками, которые и сами вот-вот издохнут.

– А через неделю или две, – продолжал он, – когда начнется сезон дождей, сушить все эти отходы никто не захочет, они будут просто валяться и тухнуть у всех на виду. При такой жаре и постоянной влажности… что ж, вы можете себе представить, какой там стоит смрад. То же самое с сыромятнями по дороге в Равидаспур – это в вашем родном Брахмпуре! Вот там даже я нос зажимаю.

Лата понятия не имела, что творится в Равидаспуре, как и госпожа Рупа Мера, которая отправилась бы туда не раньше, чем в созвездие Ориона.

Она уже хотела спросить Хареша, когда он бывал в Брахмпуре, но тут ее окончательно сморило.

– Все-все, немедленно уходим, – решительно сказал Хареш.

Он попросил передать на фабрику, что немного задержится, и вызвал машину. По дороге к дому господина Каккара он с некоторой застенчивостью произнес:

– Что ж, не боги делают обувь…

Госпожа Рупа Мера спросила:

– Но вы ведь не на сыромятне работаете, верно, Хареш?

– Нет, что вы! Я заглядываю туда примерно раз в неделю. В остальное время я обычно на фабрике.

– Раз в неделю? – переспросила Лата.

Хареш уловил некоторую опаску в ее голосе. Он сидел впереди, рядом с водителем, но теперь обернулся к своим гостьям и заговорил немного подавленным и обеспокоенным голосом:

– Я горжусь обувью, которую делаю. Сидеть в кабинете, раздавать приказы и ждать чуда – это не для меня. Если потребуется самому залезть в чан и вымачивать шкуры – значит я буду это делать. Сотрудники управляющих агентств, к примеру, тоже имеют дело с потребительскими товарами, только пачкать руки чем-либо, кроме чернил, не привыкли. Да и чернилами-то вряд ли пачкают. Их интересует не столько качество продукта, сколько нажива.

Выждав несколько секунд – никто не осмелился вставить ни слова, – Хареш продолжал:

– Если уж взялся за что-то, так делай это как следует и не бойся испачкаться. Один мой дядя из Дели считает, что я осквернил свою душу, решив работать с кожей, – предал касту. Касту! Я считаю его дураком, а он считает дураком меня. Однажды я чуть не сказал ему все, что о нем думаю. Хотя он и так это знает, конечно. Люди всегда чувствуют, нравятся они тебе или нет.

Вновь повисла тишина. Хареш, слегка смущенный собственными пылкими речами, сказал:

– Хочу пригласить вас на ужин. У нас так мало времени, чтобы получше друг друга узнать. Надеюсь, господин Каккар не будет против.

Он был совершенно уверен, что Лата с матерью против быть не могут. Мать и дочь молча переглядывались, не зная, чего ждать друг от друга. Секунд через пять Хареш принял их молчание за согласие.

– Вот и славно. Заеду за вами полвосьмого. Пахнуть буду фиалками, обещаю!

– Фиалками?! – встрепенулась госпожа Рупа Мера. – Почему фиалками?

– Не знаю. Ну или розами, если вам угодно. В общем, точно не «вет-блю».

9.12

В железнодорожном ресторане подавали полноценный ужин из пяти блюд. Лата надела светло-зеленое чандерское сари[355] в мелкий белый цветочек и с белой каймой. В ушах у нее были те же простые жемчужные гвоздики – ее единственное украшение. Она даже не попросила ничего у Минакши, поскольку знать не знала, что ей предстоит перед кем-то красоваться. Господин Каккар достал из вазы цветок плюмерии и приколол к ее волосам. Вечер был жаркий, и Лата выглядела очень живо и свежо в своем бело-зеленом наряде.