Чтение онлайн

Со времен британской аннексии Брахмпура в начале пятидесятых годов прошлого века навабы Байтара и другие придворные бывшего царственного дома Брахмпура не испытывали даже психологического удовлетворения от служения государству – удовлетворения, на которое претендовали многие аристократии, разделенные пространством и временем. Британцы охотно позволили заминдарам собирать доходы с земельной ренты (и на практике довольствовались тем, что разрешили им присваивать все, что они получали сверх оговоренной британской доли), но управление штатом они не доверяли никому, кроме гражданских служащих своей расы, отобранных и обученных в Англии и импортированных из Англии, а позднее – смуглому их эквиваленту, настолько близкому по уровню образования и этосу, что между ними практически не было никакой разницы.

И конечно, помимо расового недоверия, существовал вопрос компетентности – наваб-сахиб был вынужден это признать. Большинство заминдаров – и сам он, возможно, увы, тоже из их числа – едва ли могли управлять даже собственными поместьями, становясь жертвами алчных мунши и ростовщиков. Большинству землевладельцев казалось, что главным вопросом управления является не то, как увеличить прибыль, а то, как ее потратить. Некоторые, конечно, тратили деньги на музыку, книги, произведения искусства. Другие, подобно нынешнему президенту Пакистана Лиакату Али Хану[236], который был верным другом отца наваба-сахиба, использовали их для укрепления политического влияния. Но большая часть князьков и помещиков транжирили деньги на «сладкую жизнь» в том или ином виде: охоту, женщин или опиум. Несколько картинок против воли промелькнуло у него перед глазами. Один правитель так любил собак, что вся его жизнь вращалась вокруг них: он мечтал, спал, просыпался, воображал, фантазировал о собаках. Все, что он делал, он делал ради их величия и славы. Другой был опиумный наркоман, который получал удовлетворение, лишь когда сразу несколько женщин ублажали его, – до дела, правда, не всегда доходило, порой он в процессе просто храпел.

Мысли наваба-сахиба маятником качались между дебатами в зале и его собственными воспоминаниями. В какой-то момент в них стремительно ворвался Л. Н. Агарвал, чьи искрометные комментарии заставили рассмеяться даже Махеша Капура. Наваб-сахиб уставился на круглую плешь, обрамленную подковой седых волос, и размышлял о том, что за мысли бурлят под этим слоем плоти и кости. Как мог этот человек умышленно и даже с радостью причинить столько бед ему и тем, кто так ему дорог? Что за удовольствие знать, что родственники той, что победила его в дебатах, будут лишены дома, в котором провели бoльшую часть жизни?

Теперь было уже около половины пятого, и оставалось менее получаса до начала голосования. Заключительные речи продолжались, и наваб-сахиб слушал с несколько кислым выражением лица, как его невестка обрисовывала институт заминдари сияющим пурпурным ореолом.

Бегум Абида Хан. Вот уже больше часа мы выслушивали речи представителей правительства, преисполненные гнуснейших самовосхвалений. Я не собиралась высказываться снова, но таков мой долг. Я бы подумала о том, что надо позволить говорить тем, кого вы губите, собираясь возглавить их похоронную процессию, – я имею в виду заминдаров, которых вы хотите лишить справедливости, возмещения ущерба и средств к существованию. Вот уже час крутится все та же пластинка: если это не министр по налогам, то какая-то его пешка, обученная петь все ту же песню с хозяйского голоса. Музыка, скажу я вам, не из приятных – монотонная и бессмысленная. Это не голос здравого смысла или разума, а голос власти большинства и лицемерной уверенности в своей правоте. Но бессмысленно и дальше говорить об этом. На свою беду, это правительство сбилось с пути и тщетно пытается выбраться из болота собственной политики. Нет у них дара предвидения, и они не могут – не осмеливаются смотреть в будущее. «Остерегайся дня грядущего», и я скажу теми же словами этому правительству конгрессистов: «Остерегайтесь тех времен, которые вы собираетесь навлечь на себя и на эту страну». Уже три года, как мы обрели независимость, но посмотрите на бедняков этой страны: у них нет ни еды, ни одежды, ни крыши над головой. Вы обещали им молочные реки и кисельные берега – и обманули народ, заставив его поверить, что причиной его плачевного положения является система заминдари. Что ж, заминдари уйдет, а когда не оправдаются ваши обещания и молочные реки окажутся ложью, тогда посмотрим, что скажут эти люди о вас и что они с вами сделают. Вы лишаете восьмерых лакхов собственности и открыто призываете к коммунизму. Народ вскоре поймет, кто вы есть. Что вы делаете такого, чего не делали мы? Вы не отдаете им землю, вы даете им ее в аренду, как и мы. Но какое вам до них дело? Мы поколениями жили рядом, мы были им как отцы и деды, они любили нас, а мы любили их, мы знали их темперамент, а они знали наш. Они были счастливы тем, что мы давали им, а мы – тем, что они давали нам. Вы встали между нами, разрушили то, что было освящено узами древних чувств. А что до тех преступлений и притеснений, в которых вы нас обвиняете, – какая у этих людей гарантия, что вы будете лучше нас? Им придется идти к продажному клерку и к прожорливому окружному служащему, которые высосут их досуха. Мы никогда так не делали. Вы вырвали ноготь из плоти и довольны результатом… Что касается компенсации, я уже сказала достаточно. Но порядочно ли, справедливо ли, что вы приходите в чью-то лавку и говорите: «Дайте мне это и то за такую и такую цену», а если хозяин не соглашается продать, то все равно берете даром все, что хотите? А когда он умоляет вас заплатить хотя бы то, что обещали вначале, вы бросаете через плечо: «Вот вам одна рупия, остальное получите в рассрочку на двадцать пять лет»? Вы можете называть нас как угодно и изобретать для нас все новые несчастья и беды, но факт остается фактом: именно мы – заминдары – сделали эту провинцию тем, чем она является, мы сделали ее сильной, придали ей особый вкус. Мы внесли свой вклад в каждую сферу жизни, и этот вклад надолго переживет нас, его невозможно сбросить со счетов. Университеты и колледжи, традиции классической музыки, школы, всю местную культуру создали мы. Когда в эту провинцию приезжают иностранцы или жители других штатов, что они видят? Чем восхищаются? Барсат-Махал, Шахи-Дарваза, имамбары[237], сады и поместья, которые перешли к вам от нас. Эти благоуханные вещи источают, по вашему утверждению, смрад эксплуатации и гниющих трупов. Как вам не стыдно говорить такое? Когда сами вы проклинаете и грабите тех, кто создал это великолепие, эту красоту? Когда вашей жалкой компенсации не хватит даже на то, чтобы побелить здания, являющиеся наследием всего города и страны? Это наихудшая форма подлости, загребущие руки деревенского лавочника-банья, который улыбается, а сам все хватает и хватает, не зная жалости…

Ув. министр внутренних дел (шри Л. Н. Агарвал). Я надеюсь, что уважаемая госпожа депутат не бросает обвинения в адрес моей общины? Это становится обычным делом в стенах данной Палаты.

Бегум Абида Хан. Вы прекрасно понимаете, о чем я, вы – мастер выворачивания слов наизнанку и манипулирования законом. Но я не стану тратить время на споры с вами. Сегодня вы заодно с министром по налогам и сборам в постыдной эксплуатации класса козлов отпущения, а завтра покажет, чего стоит такая дружба по расчету, – когда вы оглянетесь в поисках друзей, а все отвернутся от вас. Тогда-то вы вспомните этот день и мои слова, и вы и ваше правительство пожалеете, что не проявили ни справедливости, ни гуманизма.

Затем последовала невероятно длинная речь депутата-социалиста, а потом минут пять выступал главный министр С. С. Шарма, выразив благодарность разным людям за их роль в формировании этого закона – в частности, министру по налогам и сборам Махешу Капуру и его парламентскому секретарю Абдусу Саляму. Он посоветовал землевладельцам жить в дружбе со своими прежними арендаторами, когда произойдет отчуждение их собственности. Они должны жить рядом, как братья, мягко прогнусавил он. У землевладельцев есть возможность проявить свое добросердечие. Им следует подумать о наставлениях Гандиджи и посвятить жизнь служению своим ближним. Наконец Махеш Капур – главный архитектор закона – получил возможность закруглить дебаты в Палате. Но времени ему хватило лишь на то, чтобы сказать всего несколько слов.

Ув. министр по налогам и сборам (шри Махеш Капур). Господин спикер, я надеялся, что мой друг от социалистического крыла, который так трогательно говорил о равенстве и бесклассовом обществе и обвинял правительство в создании бессильного и несправедливого законопроекта, сам будет справедливым человеком и не откажет и мне в некотором равенстве. Последний день подходит к концу. Если бы он занял чуть меньше времени на свое выступление, я получил бы чуть больше. А теперь у меня всего две минуты. Он утверждал, что мой законопроект был мерой, созданной с целью просто предотвратить революцию – революцию, которой он так жаждет. Если это правда, то мне интересно, каким образом проголосует он и его партия через две минуты. После слов благодарности и совета уважаемого главного министра – совета, которому, я надеюсь, последуют землевладельцы, – мне нечего добавить, кроме нескольких благодарственных слов тем моим коллегам из этой секции Палаты и да – из той секции тоже, кто сделал возможным принятие этого закона, служащим Министерства по налогам и сборам, сотрудникам печатного отдела, юридического отдела – в частности, редакционной ячейке, а также офису Юридических прецедентов. Я благодарю их всех за их месяцы и годы помощи и советов, и я надеюсь, что выступаю от имени народа Пурва-Прадеш, когда говорю, что моя благодарность не только личная.

Ув. спикер. Вопрос, стоящий перед Палатой, заключается в том, может ли «Закон об отмене в штате Пурва-Прадеш системы заминдари», первоначальная дата – 1948 год, принятый Законодательным собранием, с поправками, внесенными Законодательным советом, и с последующими поправками, внесенными Законодательным собранием, быть принят.

Вопрос был поставлен на голосование, и Палата приняла закон подавляющим большинством, которое составляли представители Индийского национального конгресса, депутаты от которого доминировали в Палате. Социалистам тоже пришлось проголосовать, хоть и неохотно, за этот закон, на основании того, что полбуханки лучше, чем ничего, и несмотря на то, что это несколько утоляло голод, который позволил бы им самим процветать. Проголосуй они против – и им конец. Демократическая партия единогласно проголосовала против, как и ожидалось. Мелкие партии в основном поддержали закон.

Бегум Абида Хан. Я прошу уважаемого спикера дать мне минуту.

Ув. спикер. Даю минуту.

Бегум Абида Хан. Я хотела бы сказать от себя лично и от имени Демократической партии, что совет, который дал заминдарам благочестивый и достопочтенный главный министр – что они должны поддерживать хорошие отношения со своими бывшими арендаторами, – это очень ценный совет, и я благодарю за него. Но мы бы все равно поддерживали отличные отношения и без его отличного совета, и без принятия этого закона – закона, который ввергнет столь многих людей в нищету и безработицу, который разрушит экономику и культуру этой провинции и который в то же время принесет немалую пользу тем, кто…

Ув. министр по налогам и сборам (шри Махеш Капур). Господин спикер, каков повод для данного выступления?

Ув. спикер. Я позволил ей просто сделать короткое заявление. Я вынужден просить уважаемую госпожу депутата…

Бегум Абида Хан. В результате такого несправедливого принятия закона грубым большинством мы не имеем в настоящее время никаких других конституционных средств выражения нашего недовольства и чувства несправедливости, кроме как покинуть Палату, что является нашим конституционным правом, и поэтому я призываю членов моей партии устроить демонстрацию протеста против принятия этого закона.

Депутаты от Демократической партии вышли из палаты Законодательного собрания. Послышалось разрозненное шиканье и крики: «Позор!» – но большая часть собрания молчала. Это был конец дня, так что данный демарш имел скорее символическое значение. Через несколько секунд спикер закрыл заседание, объявив перерыв до девяти утра следующего дня. Махеш Капур собрал свои бумаги, поглядел на громадный льдистый купол, вздохнул и позволил своему взгляду блуждать по медленно пустеющему залу. Он посмотрел на галереи и поймал взгляд наваба-сахиба. Они кивнули друг другу в знак приветствия, почти дружески, хотя неловкость ситуации – чуть ли не ирония – не укрылась от них обоих. Никто из них не хотел сейчас говорить, и оба понимали это. Так что Махеш Капур продолжил приводить в порядок документы, а наваб-сахиб, задумчиво поглаживая бороду, вышел из галереи, чтобы увидеться с главным министром.