Чтение онлайн

Военные всегда относились ко мне с уважением; в отличие от них чиновники, завистливые, часто ненадежные, заботящиеся лишь о собственном продвижении и положении, всегда стремящиеся одержать верх над тобой, старались очернить меня и сбить с толку. Военные были другими, они часто находились в поиске иной, отличной от уже имеющейся у них информации, потому что, как они мне говорили, «это помогает нам лучше делать свое дело». Один полковник в Военном колледже армии США сказал: «Наши компьютеры дают много информации, но они не сообщают, как свести ее воедино».

Однажды я спросила психиатра, почему военные выглядят менее обеспокоенными, чем чиновники, когда сталкиваются с женщиной, имеющей взгляды, резко отличающиеся от их собственных. «Моя дорогая, – весело ответил он, – это потому, что мужские достоинства они носят на груди». С тех пор я чувствую, что мне стоит скромно потупить взор, как только я вижу увешанный орденскими ленточками китель высокопоставленного офицера. Но в этом шутливом замечании немало правды: военные не боялись, что я могу отнять у них место.

Я обнаружила, что наши военные всегда лучше информированы о том, что происходит в Советском Союзе, и лучше в этом разбираются, часто оказываются умнее чиновников, зашоренных рамками своих одномерных политологических моделей, приверженных к сохранению статус-кво и убежденных, что ничего изменить нельзя 18 .

Довольно давно в военных кругах заметили ту направленность в чувствах русских (не советских), которую я увидела тоже, вначале в том, что касалось растущего интереса к собственному народу и своей идентичности, все больше занимавшей русских людей. Каждый из военных, кого направляли в Советский Союз, хорошо говорил и читал по-русски, в то время как многие из наших дипломатов, даже некоторые послы, едва могли сказать хоть слово. В Государственном департаменте Советский Союз считался «постом лишений», на который претендовали в ожидании компенсации. С военными дело обстояло иначе. Туда не посылали никого, кто бы не обладал необходимой квалификацией, и только тех, кто этого желал.

Позиция христианского всепрощения, занятая президентом Джимми Картером, публично расцеловавшегося с Брежневым, смутила Советы, убедила их в том, что мы слабаки. И снова к случаю подходит русская пословица: «Сколько волка ни корми, он все в лес смотрит». Советы усилили свой непрекращающийся нажим по всем границам (Ангола, Афганистан), что вылилось в возросшую напряженность отношений и американский бойкот Олимпийских игр в Москве в 1980 году.

Когда Рейган в январе 1981 года вступил в должность, в Советском Союзе его репутация была хорошо известна. И хотя до того момента, когда он назвал Советы «империей зла», оставалось еще два года, его сильная, бескомпромиссная антикоммунистическая позиция наряду с убежденностью, что Америка может служить примером, способным принести мир и благосостояние всем, заставила Советы почувствовать себя очень неуютно. Людям из Кремля был любопытен этот новый лидер, и они пытались найти к нему подход. В период ухудшавшихся отношений они вновь начали переосмысливать собственные позиции и принялись прощупывать наших военных. В 1980 году Тай Кобб стал первым военнослужащим, получившим исследовательский грант IREX 19 на поездку в Советский Союз. Он хотел подготовить диссертацию по советскому Генеральному штабу, но в доступе к архиву Министерства обороны ему было отказано. Переформулировав свою тему и избрав в качестве главного объекта исследования советскую энергетическую индустрию, он такое разрешение получил. Приехав в Москву, он получил возможность пообщаться с советскими аналитиками в ИМЭМО 20 и Институте военной истории в самом конце брежневского периода, как раз в то время, когда первые глухие признаки изменений лишь начали проявлять себя под поверхностью агонизирующей советской системы. Он вспоминает: «Русские политические аналитики начали готовить доклады о будущем страны, вполне солидные, но пугающие». У него появилось ощущение, что многие из тех русских, кого он встречал, «пытались искать пути выхода из той дилеммы, в которой находилась их страна, еще до того, как руководство оказалось готовым признать необходимость изменений».

Тай Кобб был единственным человеком, проявившим настоящий интерес к моим усилиям вернуть себе визу, и именно ему, обладавшему силой информированного воображения, довелось проделать брешь в каменной стене молчания и отказов, о которую я билась в течение девяти долгих лет.

Когда осенью 1980 года вышла в свет книга «Земля Жар-птицы», на меня нападали, меня поносили и высмеивали на страницах «Нью-Йорк таймс», но только не со стороны моих друзей военных, закупивших множество экземпляров. Тем не менее я была удивлена, когда перед самым отъездом в Москву Тай позвонил и попросил:

– Не могли бы вы дать мне семь экземпляров книги?

Я восприняла его просьбу как акт героизма, потому что книги были в переплете и весили много.

– И не могли бы вы подписать их?

– Конечно, – ответила я, и он дал мне список имен, который удивил меня еще больше: Георгий Арбатов, генерал Михаил Мильштейн и другие светила Института США и Канады Академии наук СССР 21 . Я не спросила, зачем ему все это понадобилось.

Вернувшись из Москвы через несколько месяцев, Тай опять позвонил мне и стал рассказывать о том, как он выкладывал книги на стол тому или другому джентльмену, кому я их подписала. Вначале, сказал он, они никак на это не реагировали. Но затем ему задали вопрос:

– И вам знакома эта дама?

Естественно, он ответил утвердительно.

– Интересная женщина, – продолжил спрашивающий, – мы хотели бы поговорить с ней.

– Прекрасно, – сказал Тай, – так получилось, что и она хотела бы поговорить с вами, но, к сожалению, она не может получить визы.

Далее он продолжил говорить со мной в загадочном тоне:

– Вам надо повидаться с…, – и назвал имя человека, связанного с советским посольством в Вашингтоне.

Я только спросила:

– Он занимает достаточно высокое положение?

– Думаю, да, – ответил Тай.

Зная, что Тай связан с военной разведкой, я предположила, что он знает, о чем говорит. Я записала имя человека, о котором мы говорили, и вновь отправилась в столицу, готовая к очередным попыткам.

После всех унижений, которые я претерпела в Советском Союзе, и многолетних бесплодных усилий заполучить визу мне пришлось набраться храбрости, чтобы взять телефонную трубку. Поразительно, но вечно занятый номер телефона советского посольства на сей раз был свободен. Я представилась, и после небольшой паузы меня соединили с человеком, обладавшим мягким голосом, говорившим по-английски совершенно свободно, лишь с легким русским акцентом. Он учтиво сказал, что готов встретиться со мной, и предложил посетить советское посольство. После моих прений c таинственными «таможенниками» в советском аэропорту я опасалась идти туда и, поколебавшись, сказала, что лучше бы встретиться где-то еще. Он предложил вестибюль отеля «Джефферсон» напротив посольства.

– Как я вас узнаю? – спросила я.

– Ну, я светловолосый, – ответил он, – на мне будет синий костюм, а плащ переброшен через правую руку.

Все это настолько выглядело карикатурой на шпионские фильмы, которые я видела, что я тут же шутливо ответила:

– Я небольшого роста, блондинка, кругленькая, и мой плащ будет переброшен через левую руку.

Так я встретилась с Валентином Михайловичем Бережковым, которому предстояло сыграть ключевую роль в получении мною разрешения вернуться в Советский Союз.

Все было так, как он и обещал. Он действительно являлся обладателем копны светлых волос, а его глаза были голубыми и яркими, но ищущими. Его голос казался мягким, а манеры изысканными, что выгодно отличало его от грубоватых советских чиновников, чья манера одеваться предусматривала ношение мешковатых (и нередко пропотевших) костюмов и стоптанных башмаков, что очень напоминало мне то, как в бытность ооновским корреспондентом «Ньюсуик» одевался мой бывший муж Боб Масси. На Бережкове были хорошо сшитый темно-синий костюм, который отлично на нем сидел, белая рубашка и шелковый галстук. Он предложил пойти в испанский ресторан и повез меня на своем бледно-голубом «кадиллаке». Я не знала ни того, какую он занимал должность, ни того, почему Тай был уверен, что Валентин именно тот, кто мне нужен, но было ясно, что сам он уверен в своих полномочиях. На самом деле позднее я узнала, что Бережков был единственным человеком в советском посольстве, которому разрешалось жить за пределами окруженного забором с колючей проволокой квартала, называемого членами советской делегации в Вашингтоне домом. Я не припомню деталей нашего первого разговора, но помню совершенно точно, что не в пример идеологически ограниченным советским чиновникам, с которыми мне приходилось сталкиваться, он хорошо знал Соединенные Штаты, и хотя иногда я слышала от него обязательные критические штампы в духе советской пропаганды, он восхищался Америкой и американцами.