Драгоценность черного дракона
Шрифт:
Лучше встать один раз на колени и прогнуться, демонстрируя мнимую покорность, а потом, когда враг ожидает этого меньше всего — прыгнуть, вцепляясь ему в горло. Он потер браслет, сжимающий руку…. Да… эту правду он хорошо усвоил в свое время — и теперь ждал, притаившись, как змея в траве. Надо признать — эта девчонка смогла удивить. Откуда в ней столько огня, столько жажды свободы, ради которой она готова умереть? Или это была лишь глупая жажда мести?
Сначала покушение. Теперь срыв всех блоков и пробуждение силы. Их крови. Без сомнения, гончая не сможет провернуть при нынешних обстоятельствах свой обычный план, но все равно вывернется. Вот только у него самого появится шанс вмешаться. Повернуть так, как нужно было его детям, его народу… его подчиненным. Все, что не делается, к лучшему.
– Драгоценнейший!
В комнату просочился невысокий худой паренек с такими же, как и у замершего мужчины, пепельно-белыми волосами, отливающими искристой синевой. Он был одет в бледно-серебристый мундир, каким-то чудным образом не превратившим одного из младших альконов в бледное отражение луны.
– Анаирэ… проходи.
Он успокоился также быстро, как вышел из себя до того. Теперь по спокойному жесткому лицу невозможно было ничего прочесть — однако у смертных даже его фигура вызывала безотчетный страх. Возможно, от того, что они ощущали чужое безумие. Или смерть, что невидимая и неслышимая парила за плечами одного из ручных магов правителя.
– Амондо, — он поморщился. Не любил это имя, не теперь, когда оно напоминало о том, как много было утеряно.
Родич криво улыбнулся — и шагнул к нему, молча обнимая. Ауры смешались, на мгновение даря покой и отгоняя приступ фамильного безумия, но старший алькон уже отстранился.
– Так в чем дело, Анаирэ?
– Говорят, старый ирр умирает, Рэиннарэ, — младший учел свой промах, называя второе имя.
Он думал удивить, и замер на миг, огорошенный торжествующим оскалом. Сквозь выцветшие до светлого серебра глаза смотрела сама Смерть — и не милосердная её ипостась, а жестокая и карающая.
– Как ты?..
– Я ведь говорил, что придет час — и их не спасут от моего гнева никакие браслеты, — тихий злой смех, — пусть я бессилен причинить вред, но… всегда на место ирра найдутся другие желающие.
– Нам выгодна усобица, — Анар усмехнулся.
В период межвластия спадала часть ограничений с рабов правителя, с его цепных псов и личного оружия — тех несчастных, кого его слугам удалось сломать и подчинить — потенциально сильных магов из их реальности и иных миров, и самой главной ценности престола — альконов. Мастеров Смерти, проклятой крови, народа, что когда-то много веков назад властвовал на этой земле, детей Лунной Госпожи по имени Смерть. И только верховный алькон да сам правитель знают, чего стоило людям в свое время это подчинение. Ну и… те немногие из народа Её детей, что дожили до этого времени.
– Да… нам нужно время. Немного времени. Наша птичка уже попалась в расставленные сети.
– Вот как?
Они больше ни о чем не успели поговорить — старший алькон зашипел сквозь зубы, чувствуя, как колет иголками браслет и наливается жаром татуировка — и поспешил на зов ненавистного хозяина.
Эта встреча не была долгожданной, но достаточно выматывающей и болезненной для всех её участников. Впрочем, рабы всегда находятся в наиболее проигрышном положении — даже сильнейшие из них. Увы, эта ночь для алькона Амондо не была исключением.
Покрывало тьмы укутывало плечи, скрывало от чужих взглядов, милосердно давая возможность сберечь гордость и силы своего последователя. Он скользил прочь, стискивая клыки так сильно, что, казалось, они сейчас раскрошатся.
Ублюдок. Ненавистный урод. Мерзавец, который никак не может сдохнуть всем на радость! Как он пос-смел! Ненависть пьянила и кружила голову, а тьма внутри пела, призывая отдаться безумию и убивать… убивать проклятых людишек, посмевших ему приказать применить свою древнюю силу на чужую потеху. На потаскуху ирру, посмевшую себе вообразить, что ручная зверушка мужа сгодится для её удовольствия. С какой радостью он посмотрел бы на то, как она захлебывается собственной кровью!
Амондо даже зажмурился от удовольствия, почти чувствуя привкус чужой крови на губах. Он уже давно был за гранью, а не у её кромки. И только долг перед Матерью и народом держали его крепче любых иных пут, не давая стать монстром окончательно и бесповоротно. Впрочем… никто из них не был нормален. Не теперь, когда они не могли выполнять свою работу и забирать чужие души, отдавая их на милость Матери и Госпожи, и творить ритуалы в Её честь. Рабство не способствует здравому рассудку. И небо… небо уже давно для него закрыто. Навсегда закрыто, но смириться с этим крылатому…
Туника промокла от крови, но ему было почти наплевать. Боль давно уже ничего не значила… заживет. Оставив ещё несколько шрамов — к тем, что испещряли его кожу вдоль и поперек. Тихий выдох. Его сила ширится, окутывая небольшой закуток в подвалах, разрастается, заставляя мертвые руны ожить, наливаясь иссине-черным, расплываясь яростной кляксой по полу. Шаг — и он уже в совершенно ином месте. Здесь почти пусто, но удивительно сухо. Небольшой закуток, зажатый меж скал. Высеченные из темного камня с синими прожилками скамьи. И статуя впереди, окруженная сверкающими фонариками — темно-зелеными, синими, словно гладь моря, ярко-фиолетовыми, как сейчас глаза вошедшего. И только у ног самой статуи пылает чистый белый огонь — вечный и негасимый, как и воля его создательницы.
Да и сама она — вполне примечательна. Половина — мужская, молодой беловолосый алькон с хищным разрезом глаз, острыми чертами лица и бесконечно плавными, завораживающими линиями тела, он держит в руке серповидный клинок. А вторая — женская. Её черты чуть мягче, а взгляд печален, в ладони Вечная Госпожа держит букет цветущей асфодели и лилий. Голова статуи украшена венком из сплетенных воедино цветов мака и веточек вереска.
Госпожа двулика. Смерть не имеет пола. Вечные брат и сестра в танце бесконечности, единые в одном.
Алькон замирает на миг, а потом осторожно опускается на колени, кланяясь низко-низко — до самых ног статуи.
– Госпожа моя… мать… как же я устал!
По тайному святилищу словно проходит незримый поток ветра, играя с прядями потускневших волос. Он знает — если она не вмешалась до сих пор, то не придет, но все равно каждый раз ждет. Проклинает — и надеется. Зачем?
Он прикрывает глаза, гладя голову на сложенные руки и замирает — только слышно едва-едва прерывающееся дыхание. Он почти расслаблен, отрешен — и именно поэтому не замечает, как дрожит, наливаясь светом, статуя — и вот уже высокая женщина в облаке золотых волос касается босыми ступнями пола. Она укутана в покрывало из тьмы и мерцающих звезд, а в темных серых глазах — все сумерки мира. Прикосновение — легкое, словно перышко, но он уже вскинулся, ощетинился, едва не рыча — и замер, покорный, ошеломленный.
– Мой сын. Кинъярэ, — назвала она истинное, давно забытое имя, — мой бедный мальчик, иди сюда — женщина распахнула объятья.
Ей все равно десять им лет или десять сотен. Лаванда, вереск… и одуряющий запах асфодели, смертный запах, который вызывает на тонких губах мужчины почти нежную улыбку. Длинные пальцы гладят спутанные волосы, касаются исполосованной спины — и все раны исчезают без следа, без шрама. Безумие в ярко-синих, в этот миг, глазах отступает, уступая место безнадежной усталости.