Чтение онлайн

Как-то довольно быстро пролетело несколько часов за разными хлопотами. И ближе к полудню, ощутив, что солнышко перестало нежно ласкать, отставил в сторону лопату, которой к этому времени расчищал тропинку от сарая к дому. Подняв голову, обратил внимание, что на небе стали то там то здесь появляться облака и солнце за ними постепенно скрылось.

Облокотившись на лопату, я продолжал с интересом наблюдать за происходящим на небе. А там, в поднебесье, начала развиваться какая-то необычная погодная драма. Появившиеся вначале только одиночные облака довольно быстро стали свиваться в суровое серое полотно. Оно, как гигантский театральный занавес, постепенно стало закрывать небо от горизонта до горизонта.

Первыми на эти изменения в погоде отреагировали воробьи. Они моментально с громким чириканьем покинули кусты калины, на которых до этого, перескакивая с ветки на ветку, обретались, и шумной стайкой перелетев с них, забились под крыши строений и затихли, словно совсем исчезли с лица земли.

Затем затих ветер, до этого весело гулявший по двору и саду, оставляя за собой небольшие следы в виде снежных извилистых полос.

В следующем акте небесного спектакля серый, сотканный из облаков занавес стал все более уплотняться, а затем заклубился, превратившись в бушующее штормовое море с облачными белесыми гребнями волн. Из них вначале плавно стали опускаться отдельные снежинки, но это продолжалось, пожалуй, всего несколько мгновений.

Неожиданно раздался вздох и задул сильнейший ветер, словно там, за околицей, какой-то гигантский богатырь, наподобие сказочного Добрыни Никитича, вдохнул, а затем выдохнул во всю мощь свих гигантских легких весь воздух с округи деревни.

После этого начался кульминационный акт этого чарующего своей непредсказуемостью и мощью спектакля. Сверху, из небесного шторма, не пошел, а повалил снег. Вроде как там, наверху, языческий бог Перун огромной лопатой сгребал его с облаков, скидывая вниз, на землю. Еще через мгновение снегопад вихрем закрутился, превратившись в белую круговерть, а затем в настоящую русскую, беспощадную ко всему вьюгу!

Оставив лопату на месте, где стоял, я перебежал к крыльцу и остановился на нем, восторженно смотря на завораживающее и чем-то пугающее зрелище. Верная подруга зимы Вьюга с каждым мгновением все сильнее крутилась, завывая в ветвях кустов калины и ветвях деревьев шипящим, глухим свистом, гася гранатовый блеск ягод снежной пеленой, залепляя все вокруг шапками снега, укрывая широкими сугробами с острыми застругами землю. Через несколько минут все исчезло в белесой крутящейся пелене, в которой в двух шагах ничего не было видно.

Сквозь гул снежного неистовства донесся еле слышный звон церковного колокола соседнего села. И мне показалось, что я перенесся в ту старинную Русь, когда в такие зимние бури пономари по селам звонили в колокола, указывая несчастным, застигнутым снежным безумием, путь к спасению.

Побесновавшись всю вторую половину дня, вьюга ближе к ночи утомилась, снежные заряды стали чередоваться с затишьем, чем сразу воспользовались стайки птиц, до этого разметанные разным укромным местам постоянными порывами колючего ветра.

Пичуги из своих потаенных мест перелетели вновь к кустам калины, весело зачирикав, прыгая по веткам в лучах появившегося, низко весящего над горизонтом зимнего солнца, блестевшего яркими блесками в бесчисленных кристаллах снежных застругов соседнего поля.

На закате солнце склонилось к горизонту, коснулось его края и провалилось в темноту, выпустив на прощание дню яркий вертикальный алый луч, засветившийся в темном небе среди звезд.

Шатер из листьев старой яблони плотно укрывал от июльского жара дачную диван-качалку и меня на ней. Но все же кое-где сквозь него пробивались солнечные лучи, отражавшиеся ярками пятнами величиной со старинный пятак и на траве, и на самой качалке, стоящей возле толстого, искривленного почтенным возрастом ствола. На нижней части его, возле самой земли и немного выше ее, зеленел пушистый мох вызывавший ассоциацию с бархатной накидкой на плечах милой старушки.

Вокруг стояла удивительная тишина, нарушаемая на мгновение изредка падающими созревшими яблоками, ударявшимися с тихим стуком о траву. Яблоки больше не могли удерживаться на ветвях из-за того, что их было слишком много.

«Наверное, так же и в большой семье, кому-то раньше времени по разным причинам приходиться покидать ее и выходить в самостоятельную жизнь!» – подумалось мне. Очередной беглец из обильного урожая стукнулся о землю. Лежа, я одной рукой, не глядя, пошарил рукой рядом с качалкой, нащупал упавшее яблоко и, подняв, внимательно осмотрел его, нет ли дырочек, прогрызенных червяками, чтобы ненароком не проглотить его.

Яблоко выглядело созревшим и смотрелось весьма соблазнительно! Один бок его был алым, а вторая половина отливала янтарным сочным цветом! Не удержавшись, надкусил яблоко, и сразу во рту разлился медовый аромат. Оно буквально растаяло, оставив от себя лишь середину с несколькими коричневыми зернышками. Изловчившись, лежа бросил в кусты сирени то, что осталось от наливного.

Но затем не поленился и поднялся. Сел, отложив в сторону книгу «На Западном фронте без перемен», которую читал в очередной раз. Этот роман Ремарка, как и нескольких других произведений, таких как «Мастер и Маргарита» Булгакова, «Фиеста» Хемингуэя, «Мертвые души» Гоголя, в зависимости от настроения перечитывал по нескольку раз.

Вот и сегодня этот роман заставлял переживать вместе с героями все тяготы кровопролитной мясорубки под названием «война». Воспринять и полностью понять настоящую мужскую дружбу, ту, что позволяет выжить на переднем крае в окопах. Сопереживать вместе с героями трагедию потери в боях товарищей, в силу своего юного возраста так и не попавших во взрослую жизнь.

Поднявшись, неспешно подошел к стоящему рядом столику с самоваром, он был родом не из купеческой плеяды, без всяческих наградных медалей со всевозможных выставок. Самовар, можно сказать, являлся солдатом, он был немного помят, словно боец, побывавший в огненной переделке, и ко всему прочему произведен, как гласила выбитая на нем надпись, на Тульском патронном заводе в 1938 году, то есть в армейской среде. Год выпуска самовара всегда меня немного напрягал. Это был так называемый год «Большого процесса», когда усастый вождь расстрелял тех, кто был слишком близок к «Прометею революции» и хорошо знал о мизерной роли вождя в октябрьском перевороте и гражданской войне. В это же время в подвалах Лубянки был замучен энкаведешниками маршал, награжденный всевозможными орденами за одержанные победы во многих боях – Василий Блюхер, за год до этого принимавший активное участие в судилище над маршалом Тухачевским и приговоривший того к расстрелу. Меня в связи с этим всегда занимало, почему все эти военачальники, прошедшие фронты первой мировой и кровопролитной гражданской войн, имея в подчинении армии, оговаривали себя и уничтожали друг друга. «Они что, ненавидели друг друга? – задавал я себе вопрос. – Или каждый маршал боролся в одиночку за место под солнцем, то есть быть обласканным до поры до времени вождем? Взяли в одночасье, как декабристы, да вывели бы маршалы свои войска на Красную площадь и далее в Кремль. Да смели бы мигом «чудесного грузина», как его называл «Прометей революции»! Почему этого они не сделали? Не спасли и себя, и Россию от многих катастрофических несчастий?» – спросил в очередной раз я себя и в первый – самовар.

Но ответа от него, конечно, не получил. Из него шел пар, и он тихо, как сытый кот, урчал, а это означило, что он уже вовсю кипел. Я взял с полочки столика чашку, которой очень дорожу, так как того, кто мне ее подарил, к сожалению, уже нет в живых. Друг погиб, как главный герой романа Пауль Боймер, но не в окопе, не в небе, где испытывал новейшие самолеты, а на койке в больничной палате.

Так вот, на чашке красивым шрифтом написано: «Aero Club». Друг, преподнося ее мне, сказал: «Это тебе как в память о нашем аэроклубе, о тех наших незабываемых юношеских годах, когда мы учились летать на планере, самолете, прыгали с парашютом, с азартом покоряли небо!»