Чтение онлайн

Поднеся чашку к крану самовара, повернул его «ветку», и в чашку сразу стремительной горячей струей полился крутой кипяток. Наполнив ее почти до краев, долил из маленького чайника, стоявшего на фигурной «конфорке» самовара и все это время подогревавшегося, заварки. Затем бросил в чашку несколько листков мяты и, осторожно ступая, чтобы не расплескать налитое, вернулся к качалке, аккуратно сел, прислонившись к ее спинке, и сделал первый глоток, можно прямо сказать, ароматного, божественного чая.

Пригубив немного, посмотрел на небо. В прозрачной голубизне невысоко в восходящем потоке изящно парили друг напротив друга два коршуна. Видно было даже, как у них шевелились перья на концах крыльев, когда птицы, управляя своим полетом, входили в вираж, чтобы остаться в «восходящем», и теплый поток уносил этих прирожденных летунов все выше от земли.

Отпивая чай, все же не переставал следить за птицами, постепенно превратившимися в две черные точки. Но самое интересное, что коршуны кружились там, в поднебесье, над тем же местом, где начался их парящий полет. А это означало, что в воздухе на всех высотах был абсолютный штиль. «Да, – подумал я, – весьма редкое явление в природе наблюдаю, когда нет ветра по высотам».

Но в этот момент по июльской жаркой тишине вначале повеяло еле уловимое ласковое дуновение зарождающегося ветра, словно легкий поцелуй той единственной, без которой не можешь жить! На это дуновение первыми отреагировали листья на макушке высокого серебристого тополя, росшего возле дома. Они, затрепетав, нарушили всеобщий умиротворенный покой томного солнечного полдня. По мере взросления Эола вслед за тополями дружно зашелестели листья, а затем стали гнуться тонкие ветки груши и яблонь.

Продолжая пить чай, не переставал наблюдать за небом. Паривших коршунов куда-то вообще унесло этим поднявшимся ветром. На нем как-то сразу появились вначале одинокие, похожие на слегка растрепанные гусиные перья облака, затем неожиданно быстро полетевшие к южному горизонту, волоча за собой неизвестно откуда появившуюся клубящуюся серую плотную пелену, которая постепенно затягивала, как мрачным занавесом, голубой простор, превращаясь в мощные грозовые тучи. Затем из них, еле слышно среди шума листвы, начали раздаваться все нарастающие глухие, ворчащие гулкие раскаты грома! Голос бога Перуна с каждым мгновением становился все громче и раскатистей, и настойчивей приближалась гроза!

Она быстро накатывалась на сад, был уже виден мощно крутящийся предгрозовой вал. Быстро встав, подхватил самовар и отнес его в рядом стоящий чайный домик, взяв там легкое кресло, сел в него и стал дальше любоваться неисчерпаемой завораживающей мощью природы.

А на небе тем временем среди сверкающих в сгустившейся темноте молний лишь одна вершина грозовой тучи еще светилась в лучах солнца, но и она скоро исчезла в клубящейся мгле. Удары грома становились все мощнее, и они из гулких, раскатистых, превратились в резкие удары, словно артиллерийские выстрелы из мифической царь-пушки бога Перуна!

После очередного разряда молнии и последовавшего за ним самого мощного раската не истаивавший до этого ветер как по команде стих и полился с сильным шумом сплошной поток воды, как в народе говорят: «Разверзлись небеса». Но эта «Ниагара» продолжалась всего каких-то пять минут. Дождь прекратился, тучи неожиданно рассеялись, и вновь в голубом небе появилось солнце, отражаясь в миллионах капелек, оставшихся после дождя на листьях и траве, а через небосклон перекинулась необычно цветастая радуга.

По мокрой траве добежал до старой яблони, по толстым раскидистым ветвям забрался повыше на развилку, с которой всегда видно далеко вокруг, и замер от восторга! Радуга, впечатавшись в голубой простор, перекинулась с высокого берега реки через нее, отражаясь в воде. Вторым своим ярким концом радуга как бы прижала горизонт, чтобы он хоть на миг не убегал от тебя!

Посвящаю моей маме Зинаиде Васильевне.

За окном темнело, метель после мутного красного заката все с большей яростью стала набирать силу. Вихри снежной поземки, несшиеся холодными белесыми языками по полю, стали залетать в сад, и скоро он скрылся в круговерти вьюги. Только сиротливая ветка яблони росшей рядом с домом, раскачивалась под порывами ветра. Она, словно пытаясь вырываться из этого снежного безумия, тихо стучала по оконному стеклу. Как выбившийся из сил путник, милосердно просящий в злое ненастье о приюте.

Сидя на низенькой скамейке возле открытой печной топки, Валентин Иванович дремал под доносящуюся в дом неумолкаемую дикую песнь вьюги. Через чуть прикрытые дремой веки посматривал на горящие и потрескивающие дрова, от которых исходил березовый душистый жар. Исподволь к этому тонкому запаху стал примешиваться сказочный аромат сушеных грибов.

Этот ни с чем не сравнимый аромат унес его в далекое, увы, уже еле различимое за туманной завесой времени детство. В такие же тягучие снежные вечера, когда за морозными серебряными узорами окон наступали синие сумерки. И низкое зимнее небо совершенно опускалось на землю, придавливая снега сизыми облаками. Мама изредка готовила картофельные котлеты.

Отец зажигал висевшую под потолком керосиновую лампу, в которой на фитиле начинала весело порхать золотистая огненная бабочка, и комната от этих причудливых теней на стенах становилась таинственной. Мама начинала колдовать у раскаленной до вишневого цвета печной плиты.

Вначале она делала картофельное пюре, а уж из него лепила котлетки и жарила их на толстенной чугунной сковороде. Котлеты в кипящем масле становились золотистыми с тонкой золотистой хрустящей корочкой.

Затем она готовила к ним густую, коричневую, ни с чем не сравнимую по вкусноте подливку из сушеных грибов, перед этим достав из старинного дубового буфета белый заветный холстяной мешочек, от которого шел тот незабываемый, чудный, тонкий аромат присущий только грибному лесу.

Очарование лесными просторами запало в душу Валентину Ивановичу также в детстве и, как ни странно, в центре шумной Москвы.

Мама довольно часто ездила к дальним родственникам в столицу в гости и заодно за продуктами и часто брала его с собой.

Это были замечательные поездки. Все начиналось с суматохи в доме во время сборов. С постоянной боязнью взрослых: «Как бы не опоздать на поезд! И не забыть билеты!» Бабушка скороговоркой, как бы убыстряя отъезд, причитала: «Давайте езжайте! Мало ли что случится с «транваем», вдруг с рельсов сойдет!» И поэтому все отправлялись к поезду загодя, почти за два часа.

Но переполненный и скрежещущий на поворотах трамвай всего в полчаса исправно довозил их до железнодорожного вокзала, где начиналась еще более интересная, непередаваемая суматоха.

В огромном здании вокзала толкалось множество народа с узлами, перевязанными веревками чемоданами, снующими по зданию ребятами.

От этого людского муравейника под высоченным потолком стоял густой гул, который периодически перекрывал металлический голос, неразборчиво скороговоркой говоривший что-то, – и все сразу замолкали, настороженно вслушиваясь, задрав головы, словно пытаясь там, под потолком, увидеть того, кто там бубнил не своим, а железным голосом.

Не менее интересная суета продолжалась после посадки в вагон. С устройством на «своих местах», с беспокойством о каких-то «двойных билетах», знакомством с соседями.

В конце-то концов, после нудного ожидания и протяжного гудка паровоза, вагон с железным лязгом дергался, и город с его улицами, домами под стук колес на стыках рельс медленно проплывал перед глазами, а затем и вовсе исчезал. За окном начинали мелькать поля, рощи, деревни, а на отвалах насыпи – одна за другой надписи: «Слава Сталину».