Чтение онлайн

Люсиль и Янош стали любовниками тогда, когда партизаны устроили засаду на автоколонну в лесу, их союз стал результатом праздничной победоносной вакханалии.

Янош также сыграл важную роль в спасении газеты «Брашов Аутоном» — именно он командовал танком, однако лицо его тогда было скрыто косынкой, поэтому Лобенхоффер его не узнает. Янош сможет предупредить отца и всех остальных. Стоит ли идти на такой риск?

Наведя бинокль на площадь внизу, она обнаружила, что Янош обжирается сосисками в хрустящем тесте за столиком Афины Вулы. Эта женщина при каждом удобном случае старалсь совать свою большую грудь прямо ему в лицо, кормя его собственноручно, словно скармливая лошади яблоко. Каким-то образом кусочки тертого картофеля падали в эту глубокую расщелину у нее меж грудей, заставляя ее залезать туда пальцами, чтобы их там отыскать. Похоже, у Яноша в эти секунды кружилась голова, когда он видел, как ее толстые пальцы ныряют в эту мясистую бездну.

Люсиль решила спуститься и вытащить его оттуда, и если уж не предупредить отца, то хотя бы спасти его от самого себя — задача, которая ей раньше удавалась.

Она уже начала засовывать бинокль обратно в сумку, когда услышала этот ужасный лязг и рев: колонна машин СС въехала на площадь со всех сторон, и ее грузовики перекрыли все возможные пути отхода с площади.

Полугусеничный вездеход со стоявшим в нем прямо офицером пёр как трактор прямо сквозь всю ярмарку, сокрушая своими колесами и гусеницами столики, ларьки и лавки, не обращая ни малейшего внимания на пешеходов, которые могли оказаться у него на пути. Перепуганное население отчаянно бросилось врассыпную из-под колес механического чудовища. Янош схватил какого-то застывшего на месте в испуге ребенка на руки буквально за несколько секунд до того, как малыша чуть не задавило.

Те, кто оказались в стороне, просто стояли, уставившись на то, как фашистские солдаты попрыгали с грузовиков и направили свои автоматы в толпу. Их движения были четкими и уверенными, что указывало на то, что они уже делали это раньше, и не раз. Командовавший операцией офицер сошел со своей машины невозмутимо и властно. Он повернулся к своему адъютанту и отдал какой-то приказ. Негромко — Люсиль не смогла разобрать слова. Он был из числа тех командиров, которые считали, что люди, говорящие слишком громко, делают это из-за собственной слабости.

Люсиль не слышала, что он сказал, но ей не пришлось об этом беспокоиться, так как адъютант повторил команду, выкрикнув своим людям:

«Арестовать цыган!»

И солдаты бросились выполнять приказ. Цыгане попытались скрыться, но негде было найти им убежища. Все улицы были перекрыты. Один цыган схватил свою жену и попытался вбежать во входную дверь булочной, скорее всего для того, чтобы сбежать через заднюю дверь. Раздался выстрел, и мужчина упал. Эхо этого выстрела разнеслось по всей площади, сменившись затем воем жены погибшего.

Все находившиеся на площади замерли на месте, там, где стояли. Солдаты СС притащили раненого цыгана и его плачущую жену к одному из грузовиков и швырнули их в кузов. Остальных представителей его нации теперь легко согнали вместе и погрузили в грузовики.

Командир вошел в Ратушу, даже не взглянув ни разу на хаос, им только что здесь устроенный.

Люси затаила дыхание. Предупредить отца она уже не успеет. Он сидел у окна, не в силах отвести глаз от трагедии, происходившей внизу. Люсиль стала крутить наводкой бинокля, пока лицо его не заполнило весь ее объектив. Она увидела его убитые горем глаза, и с губ ее сорвался единственный жалобный крик:

«Отец».

…………………………

Профессор Ван Хельсинг слушал, как капитан Лобенхоффер, бубня, пробирается по ветвям своего генеалогического древа, как белка за желудями, позволив своим мыслям сосредоточиться на более важных вопросах — таких, например, как то, как и почему некоторые культуры стали считать себя выше других.

Он был свидетелем этого явления во всем мире. Англичане правят индийцами, турки презирают армян, немцы пренебрежительно смотрят свысока, хм, на всех, богатые считают, что бедные — это низший биологический вид. Он думал о своих собственных соотечественниках — голландцах — и их крайне низком мнении об африканцах, восточных культурах.

Богатый опыт Ван Хельсинга говорил о том, что каждая раса демонстрирует одну и ту же панораму человеческих характеристик, от самых низших до самых высоких, от интеллектуально развитых людей до идиотов, добрых и злых — в равных пропорциях. Но кроме того, имела место явно преобладающая, самая опасная тенденция — неразумная беспомощная пассивность, позволявшая процветать злу. Похоже, единой чертой, объединявшей надменных людей, была просто их неприкрытая власть над теми, кого они считали слабыми и покоренными. Редко можно было найти таких хвастливых самовлюбленных нарциссистов, считавших, что они обладают таким высокоблагородным статусом просто исходя из довольно случайного факта своего рождения — как это тевтонское хвастливое трепло Лобенхоффер.

И что было такого особенного в характере немцев, что побудило их начать столько войн за последние сто лет? Если Лобенхоффер мог служить каким-то примером, то само это их предположение о своем превосходстве над другими. Единственным катализатором, необходимым для этого ядовитого пивного варева, является харизматичный политик, знающий, как воспользоваться этим высокомерным предрасположением.

Лобенхоффер добрался до габсбургской ветки своего разветвленного австрийского дуба, когда его речитатив был внезапно прерван каким-то шумом, довольно значительным, доносившимся с площади из открытых окон. Какофония стали, лязгающей по камню, ворвалась в кабинеты мэрии, и все бросились к окнам посмотреть на источник грохота.

Ван Хельсинг увидел немцев, выкатившихся внизу на площадь. Он узнал эмблему SS и сразу же понял, что ситуация только что обострилась. Он увидел, как эсэсовцы жестко и четко вырвали из толпы всех цыган. Он увидел, как спокойно и холодно был застрелен мужчина, пытавшийся бежать — это был Траян, стойкий участник румынского Сопротивления.

Профессор стал внимательно осматривать площадь, пытаясь отыскать другого борца за свободу, Яноша. Молодой человек вернулся за стол своей матери, торговавшей венским шницелем, и занял там свое место. Янош был парнем очень пылким, быстро и остро на все реагировавшим, не факт что лидером, однако яростным бойцом.

Когда было объявлено о проведении встречи в мэрии, Ван Хельсинг отправил его на праздник. Янош вместе с тремя другими людьми должен был обеспечивать нечто вроде охраны. Ван Хельсинг предпочел бы, чтобы эту группу возглавила его дочь, но ее лицо было известно немецкому капитану и некоторым из его людей, поэтому он оставил ее дома, в тревоге расхаживать по квартире.

Янош поднял глаза, посмотрев вверх, и их взгляды с противоположных концов площади встретились. Ван Хельсинг слегка покачал головой. Янош кивнул, обуздав свои дурные порывы. Он желал только одного — убивать немцев; его сестра была изнасилована бандой нацистов в Бухаресте. Ее последующее самоубийство только подлило масла в огонь, который и без того уже горел в этом парне.

Ван Хельсинг обратил затем свое внимание на майора СС, который вышел из машины, ехавшей первой, и направился в Ратушу. Профессор и все остальные, находившиеся в залах мэрии, замолчали, слушая четкие шаги его хрустящих сапог по лестнице, ведущей в помещения мэрии. Ван Хельсинг повернулся к Лобенхофферу и с осуждением на него посмотрел.

«Прошу прощения, что не мог вам об этом сказать», извинился Лобенхоффер, совершенно неискренне. «Военная тайна».

Лобенхоффер вызвал на встречу руководителей Брашова для того, чтобы, как он сказал, сообщить им нечто очень важное, а затем, когда все собрались, стал трепать всякий вздор и толочь в ступе воду, лившуюся из его пустой болтовни. А тем временем сам раздал сигары, и Ван Хельсинг взял одну из них, хотя и понимал, что Люсиль почувствует позже на нем ее запах и начнет его отчитывать. Приняли немного хереса. Разговор тянулся до тех пор, пока не оборвался, как ириска, вытянувшаяся в слишком тонкую нитку.