Чтение онлайн

Он забористо выругался, сплюнул и, резко повернувшись, пошел прочь от Тибора, с недоумением глядевшего ему вслед.

Поезд мчится и мчится. По обе стороны от полотна раскинулись до горизонта весенние поля. Лишь изредка мелькнет мирный поселок или железнодорожная станция, а на ней — офицеры железнодорожной комендатуры, молодцеватые, в щегольских мундирах.

Из офицерского вагона, где едет капитан Мацаши, слышатся залихватские песни.

В Карпатах эшелон ненадолго остановился. Станция была маленькая, захламленная. Длинные ледяные сосульки свисали с крыш и навесов. Радуясь остановке, солдаты повыпрыгивали из широких дверей товарных вагонов и кинулись к водоразборной колонке, чтобы наполнить фляги свежей водой. Тибор побежал тоже. Раздевшись до пояса, фыркая и отдуваясь, он с наслаждением умылся под сильной холодной струей. Показался Мацаши. Галдеж тотчас же смолк. Солдаты, испуганно переглядываясь, вытянули руки по швам.

— Ничего, ничего, продолжайте, — покровительственно произнес капитан. — Как кормят? Не жалуетесь? В пути не должно быть перебоев.

Солдаты, впервые услышав от капитана человеческое слово, растерялись, а потом стали отвечать охотно и дружелюбно. Только Тибор молчал. Мацаши заметил это и обратился к нему:

— Молодец, вольноопределяющийся: хвалю за чистоплотность!

И пригласил последовать за ним.

— Подожди тут, — коротко бросил он, поднимаясь по ступенькам офицерского вагона. Прошла минута — и из открытого окна высунулась рука, в ней была стопка коньяку.

— Выпейте, — дружеским тоном сказал Мацаши, — хорошо согреет после ледяного душа, — и добавил: — Знаете что, как-нибудь загляните ко мне в купе, рыцарь пера…

Хотя за время пути капитан и показал себя с лучшей стороны, Тибор не доверял ему. Слишком хорошо знал он истинную цену этим господам, стремившимся прослыть великодушными джентри [3] . Тибор помнил рассказ об одном начальнике. Этакий «душка» из комитата [4] Бихар. Он приезжал в Надьварад [5] , заходил в кафе, подсаживался к столикам, забавляя всех смешными историйками, анекдотами, умиляя своей демократичностью. А дома прославился тем, что приказал привязать к лошадиному хвосту лесоторговца, осмелившегося ему прекословить, и проволок несчастного по всему двору управы.

Знал Тибор и другого «добряка». Этот, правда, не рассказывал анекдоты. Однажды, накануне выборов, он потехи ради превратил свой служебный кабинет в судилище. Подобрал дружков-собутыльников и устроил потешный суд, повелев доставить десятка три самых строптивых мужиков из тех, что собирались голосовать за депутата «оппозиции». Не успели «обвиняемые» опомниться, как суд вынес им смертный приговор.

Крестьяне перепугались. Да и кому могло прийти в голову, что это — лишь невинное развлечение? Ведь всё было, как в настоящем суде: жандармы, наручники, на столе стояли зажженные свечи и распятие — священные регалии правосудия. Развлечение достигло апогея, когда осужденных доставили в камеру смертников, где лежала заранее заготовленная бумага, в которой говорилось, что каждый из приговоренных обязуется отдать свой голос за представителя правительственной партии. И тогда смертная казнь будет отменена. Подпиши бумагу — и правительство отпустит с миром домой.

В своих статьях Тибор не раз срывал лицемерную маску с подобных джентри. Он верил, что настанет время — и люди поймут: этот кичащийся своим либерализмом буржуазно-помещичий строй, с его показным прогрессом и «невиданными» гражданскими свободами — всего лишь дымовая завеса, обман, а, по сути, жизнь идет такая же, как и столетие назад.

Да. он боролся с иллюзиями, а сам оказался у них в плену. Через несколько месяцев после окончания гимназии (еще до того, как он устроился на работу в Надьвараде) газета «Непсава» напечатала его заметку о мастере-жестянщике, который так жестоко обращался со своими учениками, что трое из них убежали, а четвертый покончил с собой. Жестянщик обвинил Тибора в клевете и привлек к суду. По ходу следствия судья потребовал предъявить доказательства, подтверждающие, что именно жестокость мастера послужила причиной самоубийства. Кончилось тем, что Тибора обвинили в нарушении закона о печати. Сначала его удивила слепота судей: «Неужели они не видят прямую связь между преступлением и его следствием?» Потом он понял: власть, а значит, и суд — на стороне жестянщика, ведь он, хоть и маленький, но буржуа. Вот и выходит, что марксизм, который четко говорит об этом, — отнюдь не абстрактная теория. Значит, надо серьезно и глубоко взяться за его изучение! И он взялся.

Тибор вырос в состоятельной семье, и казалось бы, что ему марксистское учение, отстаивавшее интересы пролетариата? Но в душе юноши зрел протест против несправедливости, для семян уже готова была благодатная почва.

Он вступил в социал-демократическую партию. В ту пору его суждения мало чем отличались от рас-суждений других. «Статьями, а если потребуется, забастовками и демонстрациями мы добьемся у правительства избирательных прав для рабочих, — думал Тибор. — Парламент станет нашим. Правительство тоже будет социал-демократическим. Мы постепенно вытесним капитал со всех ключевых позиции и отбросим его, как выбрасывают червивую сердцевину спелого яблока».

Он верил, что избранный путь, хоть и не самый быстрый, но самый верный.

Социал-демократические лидеры, гордые сознанием своей высокой миссии, готовились чинно п благородно приступить к переустройству мира. В модных цилиндрах и белых перчатках собирались они вести битву со злом. Но зло в цилиндрах не щеголяло, в его гардеробе было сорок миллионов касок. Социал-демократы пребывали в царстве гроз, а над миром нависла беда. «Войны не будет, — упрямо твердили они, собравшись в Базеле. — Вот протоколы и решения! Глядите, люди, необходимые меры приняты!»

Тогда Тибор еще верил в магическую силу речей и уж, конечно, — печатного слова. Но грянула война, н правда предстала перед его взором во всей своей неприглядной наготе. Социал-демократические лидеры, кричавшие о рабочей солидарности, послушно слизывали кровь с рук империализма.

…Сдвинув развешанные над головой вонючие портянки, Тибор закурил. Что говорить, невеселые мысли одолевали его сегодня…

Задумавшись, он не заметил, как рядом с ним на нары опустился Тира.

— Послушайте, — сказал фельдфебель, хлопнув Тибора здоровенной лапищей по плечу. — Мы уже, можно сказать, фронтовая часть, и порядки тут не те, что в тыловых подразделениях… Ни к чему нам строго придерживаться всяких там предписаний. Вот, к примеру: по уставу иметь адъютанта положено только господину полковому командиру. А на фронте командир взвода может назначить любого солдата своим адъютантом. Я тоже не прочь. И хочу назначить вас. Согласны будете?

Тибор нарочито небрежно стряхнул пепел, и он упал на ботинок фельдфебеля, потом помолчал, закинув ногу на ногу, и, наконец, сказал, зло усмехнувшись:

— Социалисты сеют смуту! А здесь разлагать нельзя… Чьи это слова, Андраш Тира?.. Так что вряд ли я смогу быть вам полезен.

— Черт-те что… — с досадой пробормотал Тира и примирительно добавил: — Неужели это я сказал? Забудьте! Договорились?

Он выжидающе смотрел на Тибора. А Тибор молчал, размышляя. Конечно, Тира груб, как и все остальные унтер-офицеры. Но Тибор чувствовал, что за этой грубостью глубоко запрятанные под фельдфебельской серебряной лычкой теплятся человеческие чувства. Да и дураком Тиру не назовешь. Так, может, согласиться? Новая должность много хлопот не потребует, к тому же меньше времени останется на тягостные раздумья.

И окинув быстрым взглядом морщинистый лоб фельдфебеля, его грубые, узловатые руки и серые обеспокоенные глаза, Тибор кивнул головой:

— Ладно, согласен!

Прикарпатье встретило новобранцев необычно теплой для этой поры погодой. В полях, застланных голубоватой дымкой, то тут, то там, проглядывала из-под снега робкая первая травка. По обочинам дорог валялись раздувшиеся конские трупы, а над ними роились тучи мелких мушек.

Эти трупы — было первое, что зримо возвещало солдатам о приближении к полю боя. Взвод тяжело шагал по раскисшей дороге, хлюпали по грязи сапоги, изнывали плечи под тяжестью ранцев, скаток, винтовок. Всего лишь день назад здесь шли жаркие бои, а теперь царил покой, журчали весенние ручейки, мерно постукивал дятел где-то на опушке синего леса.

И усталые солдаты на минуту поверили, что нет в мире ничего, кроме этого яркого, доброго солнца, заливающего все вокруг ослепительным светом. Но вот докатился гул далекой канонады, и вдали, на самом горизонте, поплыли по бледно-голубому небу мелкие клубочки порохового дыма.

— Шрапнель, — с видом знатока пояснил сержант Новак. Серые от усталости лица новобранцев стали еще серее.

Дорога шла через поле, изрытое траншеями и окопами. Вдруг справа, в редком кустарнике, они заметили солдат, прижавшихся к стенке развороченного снарядом окопа. Один менял обойму, другой, вытянув вперед правую руку, указывал куда-то, третий, повернувшись лицом к дороге, уселся в ногах у товарищей, вроде бы собираясь закурить.