Чтение онлайн

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1936г. Приём в Кремле работников золотой промышленности, промышленности цветных, лёгких и редких металлов. Участие в совещании передовиков животноводства. Участие в совещании передовиков по льну и конопле. Участие в работе 10 съезда ВЛКСМ. Председатель пленума Конституционной комиссии. Руководство пленумом ЦК ВКПб, доклад о проекте Конституции СССР. Участие в работе чрезвычайного 8 Всесоюзного съезда Советов. Доклад о проекте Конституции. Доклад о работе Редакционной комиссии. "Впрочем, я бы не имел ничего против постановки "Бега", если бы Булгаков прибавил к своим восьми снам ещё один или два сна, где бы он изобразил внутренние социальные пружины гражданской войны в СССР, чтобы зритель мог понять, что все эти по-своему "честные" Серафимы и всякие приват-доценты оказались вышибленными из России не по капризу большевиков, а потому, что они сидели на шее у народа, несмотря на свою "честность", что большевики, изгоняя вон этих "честных" сторонников эксплуатации, осуществляли волю рабочих и крестьян и поступали поэтому совершенно правильно." И. Сталин. "...пьесы нам сейчас нужнее всего. Пьеса доходчивей. Наш рабочий занят. Он восемь часов на заводе. Дома у него семья, дети. Где ему сесть за толстый роман... пьесы сейчас - тот вид искусства, который нам нужнее всего. Пьесу рабочий легко просмотрит. Через пьесы легко сделать наши идеи народными, пустить их в народ". "Наша сила в том, что мы и Булгакова научили на нас работать" Сталин. "Зря распространяетесь о "вожде". Это нехорошо и, пожалуй, неприлично. Не в "вожде" дело, а в коллективном руководителе - в ЦК партии..." И. Сталин. "Сталину, очевидно, докучает такая степень обожания, и он иногда сам над этим смеётся. Рассказывают, что на обеде в интимном дружеском кругу в первый день нового года Сталин поднял свой стакан и сказал: "Я пью за здоровье несравненного вождя народов, гениального товарища Сталина. Вот, друзья мои, это последний тост, который в этом году будет предложен здесь за меня." /Леон Фейхтвангер/ "Сталин - мне много об этом рассказывали и даже документально это подтверждали - обладает огромной работоспособностью и вникает сам в каждую мелочь, так что у него действительно не остаётся времени на излишние церемонии. Из сотен приветственных телеграмм, приходящих на его имя, он отвечает не больше, чем на одну. Он чрезвычайно прямолинеен, почти до невежливости, и не возражает против такой же прямолинейности своего собеседника". /Леон Фейхтвангер/ Свидетельствует Джавахарлал Неру: "Затем наступила небольшая передышка, когда Ленин в 1921 году ввёл новую экономическую политику или НЭП. Это было известным отступлением от коммунизма, они сделали шаг назад для того, чтобы переведя дыхание и восстановив силы, сделать потом несколько шагов вперёд. Но народ запомнил и Сталинскую программу. План предусматривал сближение крестьянства с индустрией посредством образования образцовых огромных сельскохозяйственных предприятий, государственных и коллективных; индустриализацию всей страны путём сооружения крупных заводов, гидростанций, шахт и т. д. Наряду с этим план предусматривал множество других мероприятий, относившихся к образованию, науке, кооперативной торговли, строительству домов для миллионов рабочих и общему повышению их жизненного уровня и т. д. Это был знаменитый пятилетний план, или ПЯТИЛЕТКА, как назвали его русские. Он представлял собой грандиозную программу, осуществление которой было бы трудным делом даже на протяжении жизни целого поколения для богатой и передовой страны. Попытка осуществить её в отсталой и бедной России казалась пределом безумия. Строительство огромными темпами тяжёлой промышленности потребовало от России очень больших жертв. Советы вывозили за границу всё, что можно было сбывать: пшеницу, рожь, ячмень, кукурузу, овощи, фрукты, масло, мясо, дичь, мёд, рыбу, икру, сахар, растительные масла, кондитерские изделия и т. д. Вывоз этих товаров означал, что сами они оставались без них. Массы почти с энтузиазмом мирились с новыми жертвами. Они жили бедной аскетической жизнью, они жертвовали настоящим ради манившего их великого будущего, гордыми и привилегированными строителями которого они себя считали. Советская Россия впервые в истории сконцентрировала всю энергию народа на мирном созидании, на желании поднять отсталую в промышленном отношении страну и сделать это при социализме. Пятилетний план совершенно изменил лицо России. Из феодальной страны она внезапно превратилась в промышленную страну. Ее продвижение вперёд в области культуры поразительно. Нужда и лишения ещё не исчезли, но ужасный страх безработицы и голода здесь исчез. Пятилетний план покорил воображение всего мира. Все толкуют сегодня о "планировании", о пятилетних, десятилетних, трехлетних планах. Благодаря Советам слово "планирование" звучит ныне, как магическое слово".

* * *

Это был день, когда Радик Лившиц, в то время художник на их фильме, затащил её в одну из московских квартир, где Дарёнов, неофициальная ленинградская знаменитость, выставил некоторые свои картины. - Ты их больше никогда не увидишь, - горячился Радик.
– Всё это на днях уплывает. Туда. Дарёнов у них нарасхват, это наши - м... и, - Радик употребил не совсем цензурное слово, - их судить надо. Бандиты, неандертальцы! Дарёнов - гений! Знаешь, почём там его картины? - У тебя все гении, - ворчала Иоанна, разогревая машину.
– Тебя туда подвезти, так и скажи. А ещё лучше - вон такси. Дать пятёрку? Безвозмездно. Радик оскорбление молчал, и Иоанна сдалась. Они поехали "на хату". Тогда всё происходило "на хатах". Выставлялись скульпторы и художники, читались стихи и проза, всевозможные сенсационные лекции, проводились встречи с опальными экономистами, лекарями, футурологами, спасителями "гибнущего мира". На квартирах пели под гитару барды, демонстрировались фильмы и даже разыгрывались спектакли. В этой подпольной жизни культурной элиты была, как во всяком запретном плоде, своя сладость. По дороге купили две бутылки водки и огромный арбуз. "Людям", - сказал Радик с ударением на втором слоге. Дарёнов же, по его словам, вообще в завязке, с тех пор как они с женой, ленинградской манекенщицей, глупой, но феноменально эффектной бабой, "которая его мизинца не стоила и которую он терпел только ради дочки", ехали навеселе с какого-то банкета. Жена сидела за рулём, дочка - рядом. Дарёнов спал на заднем сиденье и проснулся через пару дней в реанимации, уже без жены и дочери. С тех пор он ни грамма, хотя он-то тут при чём? Его Алка, земля ей пухом, вообще не просыхала, вечно гоняла навеселе. Пользовалась тем, что гаишники от одного её вида свисток проглатывали. Дочку жалко... А жён этих у Дарёнова - что килек в банке, и все дерьмо. Регина эта, например, меценатка, муж ей кучу денег оставил, а квартира - сама увидишь, - Лужники! Тагеев, министр такой был, слыхала? Иоанна попросила Радика заткнуться и не мешать вести машину. Она устала, хотела есть и уж совсем было собралась высадить Радика с его болтовней, водкой и арбузом у ближайшей остановки такси, когда тот объявил, что приехали. Дверь открыла сама хозяйка - рослая, костистая, с длиннющими ногами, в серебристо-голубом брючном костюме, под цвет голубовато-серебряных волос она походила на породистого дога. Регина по-мужски крепко пожала Иоанне руку, с одобрительным кивком забрала арбуз и водку и, указав на распахнутую слева дверь: "Выставка там, раздеваться здесь", - удалилась. Картины - их было десятка два, а может, и меньше, стояли прямо на стульях вдоль стен, умело освещённые расставленными и развешанными тут и там светильниками. Гости входили и выходили, вполголоса переговаривались. Были и иностранцы - двое итальянцев и пожилой скандинав с переводчицей. Наверное, покупатели. Во всяком случае, скандинав молча стоял перед одной из картин, то отступая, то подходя ближе, справа, слева, и вид у него был, будто он жалеет, что у картины нет зубов, которые можно было бы осмотреть во избежание подвоха. Итальянцы же одобрительно цокали, бегали от картины к картине, чуть ли не на вкус пробовали, восхищаясь, насколько поняла Иоанна, "чего-то там совершенством". Наверное, совершенство это действительно было - картины ошеломляли каким-то невероятным сочетанием предметов, их назначений и размеров, некоторые просто хотелось потрогать, до того они были правдоподобно неправдоподобными. Но Иоанна не была знатоком живописи, всех этих течений, стилей, направлений, да и другие виды искусств она воспринимала сугубо эмоционально, дилетантски, мнения своего высказывать не любила, да и мнения-то, собственно, не было - так, ощущение, личное приятие или неприятие. А не принимала Иоанна, например, напрочь, мрачные натуралистические сцены - просто сгорали предохранители. В детстве она отказывалась впускать в свою жизнь всякие жалостливые истории про животных, стариков и детей, терпеть не могла "Аленький цветочек", "Му-му", сбегала иногда с самых престижных просмотров со сценами жестокости, насилия и чересчур откровенного секса и выходила из комнаты, когда начинали рассказывать всякие ужасы. Знакомые знали эту её странность, тщетно пробовали перевоспитать. Иоанна понимала, что подобное восприятие искусства недостойно профессионала, но ничего не могла с собой поделать. Даже слишком натурально снятые Денисом сцены из собственных сценариев она предпочитала не смотреть и, к собственному стыду, питала тайную слабость к коммерческим лентам с традиционным "хэппи-эндом". Картины Дарёнова оказались "те самые", страшные, неприемлемые для её восприятия, хотя в них вроде бы не было ни крови, ни трупов. Кроме "Восходящего чудовища" шокировал "Прыжок" - как бы надвое разделённая картина. Слева фигурка спортсмена под ликование толпы взлетает над планкой, где всё пронизано солнцем, молодым и радостным, ощущением взлёта, а справа вместо матов - провал, бездна. И далеко внизу, будто с крыши высотного дома, видна городская улица с ползущими муравьями-автомобилями. "Двое", где сплетённые среди фантастических цветов тела влюбленных, начиная от пояса, как бы постепенно рассыпаются, переходя в песок. И вот уже перед нами пустыня, белесые дюны, уходящий вдаль караван, и эти двое всего лишь мираж. Особенно потрясающе был написан этот переход крепких юных тел в нечто рассыпающееся, тленное и неживое. Совершенство кисти, техника письма... Иоанна не понимала, как можно рассуждать о технике, когда страшно и тошно. А страшно и тошно становилось ото всех картин Дарёнова. Там, где даже не было никакого сюжета - просто от зловещего сочетания предметов, красок, от нарушения привычных пропорций. Что бы он ни рисовал - пустую комнату, тёмное окно, улицу, коридор учреждения - везде присутствовало тревожное ожидание катастрофы, неведомого рока, подстерегающего за углом в виде едва заметной тени, блика на оконном стекле или вдруг неизвестно почему плывущего по безоблачно-голубому небу птичьего яйца. Яйцо было чуть надтреснуто, что-то из него уже вылуплялось, и вот это "что-то" при внимательном взгляде было, конечно, никакая не птица. И опять становилось страшно, а взгляд не мог оторваться от тёмной щели в скорлупе яйца, от тени за углом, от загадочного блика на стекле, от дробящегося в разбитом зеркале лица Есенина. В этих тенях, щелях и бликах на картинах Дарёнова была некая гибельная притягательность, они манили как пропасть, бездна, колёса мчащегося поезда. Нечто по ту сторону бытия. Сбежать на сей раз не удалось. Иоанна в тоске переходила от картины к картине чувствуя, как они душат её своей беспросветностью. Абсурдный, призрачный, разваливающийся мир, трагизм которого ещё больше подчёркивали нарочито близко к реальности выписанные предметы - чем реальнее, тем абсурднее в совершенно абсурдном интерьере. Вроде огромных новеньких блестящих галош, почему-то стоящих на бескрайней снежной равнине. Больше ничего - только уходящий за горизонт снег и галоши с чернильным пятном какой-то фабрики на пятке. Народ входил и выходил, хлопала входная дверь, какие-то восторженные девицы делились сведениями о Дарёнове, и Иоанна узнала, что он вообще-то художник-оформитель, а живопись его по понятным причинам зажимают, выставляться не дают. Недавно вообще был скандал, приходила милиция, а может, и "оттуда". Тут девицы перешли на шепот, и Иоанна злобно подумала, что "правильно приходила". Даже разбить нос карается законом, а если вы от такой живописи загремите в дурдом или намылите верёвку? Галоши её доконали. Чувствуя, что ещё долго не избавиться ни от них, ни от других шедевров Дарёнова, оттиснутых в памяти подобно чернильной печати на этих самых галошах, Иоанна собралась "сделать ноги". Радика она решила не звать - пусть на осле добирается, дубина, вместе со своими вернисажами... Но в прихожей её перехватила Регина. Обворожительно улыбаясь /бывают же такие породистые фемины!/ сказала, что никуда её не отпустит, что скоро придет Володя /Высоцкий/ и другие интересные люди, что она, Регина, оказывается, знакома с Денисом /ещё когда муж Регины был жив/, какая-то там экзотическая поездка в горы на трёх ЗИМах с блеющим бараном для шашлыка и бочонком "Изабеллы". Регина весело рассказывала подробности этой поездки, а Иоанна устало гадала, что ей надо. Сниматься самой или составить протекцию-рекламу Дарёнову с его опальными картинами, или кому-то ещё. "Некоммуникабельная коммуналка" - сказал бы Денис. Никто никому не нужен, но всем друг от друга что-то нужно. - Я передам от вас привет, - Иоанна безуспешно пыталась дотянуться до куртки.
– Или позвоните ему сами, хорошо? У вас есть наш телефон? Регина наизусть отчеканила номер и рассмеялась. Как прилежная школьница. - Не думай ничего плохого. Мне только что Радик сказал, а я запомнила. От этого неожиданного "ты", от исходящего от Регины серебристо-голубого сияния, от умопомрачительных её духов Яна совсем раскисла. - Хочешь выпить?
– предложила Регина, - На брудершафт? - Домой хочу, - взмолилась Яна.
– Есть хочу. И в койку. - А хочешь пельменей? Весь день лепила. Яна не была чревоугодницей, но домашние пельмени... Короче, она сдалась. Подумать только - если б не эти шарики из теста и мяса с луком / перец и соль по вкусу/, она бы так и уехала, навсегда связав с именем Игнатия Дарёнова лишь тягостный шок от его картин, которые хотелось поскорее забыть, как навязчивые кошмары. Пельмени оказались отменными. Регина пообещала через несколько минут принести горячих, но Яна набросилась на холодные, прямо из супницы /их там осталось с десяток/. Чистой тарелки не было, вилки тоже, зато были уксус и сметана. Она ела прямо из супницы столовой ложкой, и ей было плевать, пусть смотрят, хотя никто не смотрел. Гости уже встали из-за стола, а кто не встал, тот спорил и пил, а кто встал, те тоже спорили, пили и курили у небольшого столика в глубине комнаты. В этих кругах всегда пили, курили и спорили, обычно было невозможно понять, о чём, потому что никто никого не слушал. А если вдруг начинали слушать, всё обычно кончалось мордобоем. На диване в окружении жён и почитателей сидел сам Дарёнов. Вид у него был совершенно разбойничий. Лицо худое, смуглое, одну половину, подобно пиратской повязке, закрыла прядь спутанных волос. Глаз, незакрытый волосами, с нескрываемой ненавистью так и вонзался в гостей. - Где-то я его уже видела, - подумалось Яне, но тут Регина принесла горячие пельмени, а когда тарелка опустела, и Яна снова глянула в сторону Дарёнова, на коленях у него уже сидела, опять не давая разглядеть лицо, странная, восточного вида дама. Цыганка - не цыганка, в невероятно узком чёрном платье, с массивными золотыми кольцами в ушах... Её низкий грудной голос звучал будто со дна колодца: - Кудри твои, сокол, что ручьи в горах - пальцы холодят да в пропасть влекут... Глаза твои, сокол, что мёд в горах - и светлые, и тёмные... И сладкие, и горькие... - Ганя, Володя приехал!
– крикнула из передней Регина. Дарёнов пересадил цыганку-нецыганку на колени к итальянцу (тот шумно возликовал) и пошёл встречать Высоцкого. - Видела, - снова подумалось Иоанне, - Очень давно. Их глаза встретились. Дарёнов чуть замедлил шаг. Обернулся и неуверенно кивнул. Происходило нечто непонятное. Стало вдруг очень важно установить, откуда она знает Дарёнова. Важнее всего на свете. И пока подпольный бард осматривал подпольную выставку, пока его потчевали пельменями, арбузом и ледяной водкой из запотевшей бутылки, пока бард пел, облепленный гостями, окутанный табачным дымом и винными парами, Иоанна, забившись в дальний угол комнаты с альбомом импрессионистов, ломала голову, оживляя в памяти разбойничье лицо Дарёнова. И не могла отделаться от наваждения, что и он смотрит в её сторону, решая ту же шараду. Водка лилась рекой. Наверное, только они двое и были в этой компании трезвыми - Дарёнов, похоже, действительно блюл зарок, а Яна была за рулём. Давно бы ей пора домой, песни эти Володины она уже не раз слышала... - Всё, встаю, - твердила она себе, продолжая сидеть. Между тем в комнате откуда-то появился огромный негр. Напоили и негра. Грянул магнитофон во все колонки, негр пустился в пляс, за ним и гости. Квартира ходила ходуном. На призывы Регины: - Не топайте, ребята, Васька опять милицию вызовет!
– никто не реагировал. Васькой был живущий внизу академик. Дарёнов вообще куда-то девался, и Яна, так ничего и не вспомнив, приподнялась было с кресла. Но тут же опять села. Он шел к ней. Его лицо приближалось, выплывало из всеобщего гвалта и табачного дыма, становясь с каждым его шагом всё более знакомым и прекрасным. Он пришёл прямо со стулом. Поставил стул и сел напротив, глядя на неё в упор. Серьёзно, почти испуганно. Теперь при свете торшера можно было разглядеть каждую деталь тени на худых скулах, мягкую линию подбородка и твёрдую - рта, с чуть выдвинутой вперёд верхней губой, будто обведённой карандашом. Сползающие на лоб пряди густых спутанных волос и такого же цвета глаза золотисто-коричневые, будто освещённые откуда-то изнутри. И светлые, и тёмные... Ганя. - Почему-то не могу вспомнить, - сказал он виновато, - Иоанна, очень редкое имя, у меня никогда не было знакомых, чтоб так звали... Вы не меняли имя? Она покачала головой. Расспрашивал о ней? Регину? Радика? Ломающийся голос его, как у подростка, высоко-звонкий на одних звуках, вдруг падал до застенчивой хрипотцы, и сердце её сладко отозвалось, будто на зов самого что ни на есть прекрасного и знакомого далека. - Но мы ведь знали друг друга? Не молчите, пожалуйста. Его лицо ещё приблизилось - оно совсем не было красивым - это-то Яна чётко понимала. И вместе с тем казалось ослепительно совершенным. - Тоже... Не могу вспомнить, - наконец-то удалось ей выдавить. А он вдруг, словно отвечая на её мысль, сказал, что люди, которых мы когда-то очень близко знали, или похожие на них, кажутся спустя много лет красивыми - вы не замечали?
– есть такая странная закономерность,..
– и прежде чем Яна успела смутиться, а потом сообразить, что это скорее всего комплимент в её адрес, Дарёнов положил ей на колени карандашный рисунок. На обычном машинописном листке была несколькими линиями изображена в профиль девушка с причёской "конский хвост". Возможно, Иоанна и была когда-то такой, во всяком случае, "конский хвост" носила, да и кто не носил его в конце пятидесятых! Во всяком случае, сходство, безусловно, было. - Это я? Откуда это у вас? - Да вот сейчас вспоминал и набросал. Почему-то я вас помню в профиль, а здесь в волосах что-то голубое... Люськино пластмассовое кольцо, стягивающее на затылке волосы, похожее на челюсти некой экзотической рыбы с частоколом острых зубов. - Вспомнили? - Да. То есть... Кольцо помню. А это что? В углу рисунка скакала игрушечная лошадка со светлой гривой, в уздечке с бубенчиками. Яна вдруг поняла, что именно эта лошадка, вроде бы совсем с другого рисунка, и есть самое главное, ключ ко всему. Лошадка мгновенно ожила перед ней в красках, в мельчайших подробностях. В жизни есть мгновения, соединённые будто с самой пуповиной, и прикосновение к ним вызывает такое же обострённое ощущение - так вот, лошадка была соединена именно с пуповиной - лишь в этом была уверена Иоанна. Но больше ничего не могла вспомнить. - Почему вы её нарисовали? - Это я вас должен спросить, почему. Да вспомните же! Они избегали прямо смотреть друг на друга. Всё происходящее было из области мистики, тайны, оба вдруг это разом осознали и испугались. Явилась потребность в реальности, и волна выбросила их из неведомого опять в прокуренную комнату, где снова звучала Володина гитара, где серебряной молнией промелькнула, ревниво скосив на них глаза, Регина, где внизу за окном громыхали грузовики, заглушаемые взрывами хохота. Они тоже сели поближе слушать Володю и смеялись, песни были действительно смешные. А потом стало твориться что-то уж совсем странное. Откуда ни возьмись, на коленях у Дарёнова опять появилась цыганка-нецыганка, она извивалась, что-то приговаривая ему на ухо, узкое чёрное платье шуршало жалобно, скрипело, трещало... - Отвяжись, Светка, со своими гаданиями, - вяло отбивался он.
– Вот помоги нам вспомнить, если вправду что-то умеешь... - Что вспомнить, сокол? - Ты не спрашивай, ты помоги. Дама скосила на Яну шальные развеселые очи в разводах черно-зелёной косметики, стремительным движением шлёпнула ей на лоб руку. - Закрой глаза, красавица. Яна повиновалась. Рука была неожиданно прохладная, пахло чем-то сладко-дурманящим. Яна вдруг почувствовала, что страшно устала и, как ей показалось, на мгновенье провалилась в сон и тут же открыла глаза, с удивлением обнаружив, что сжимает в пальцах фломастер. - Вот и вспомнила, - улыбнулась дама, сверкнув золотым зубом. - Что вспомнила? - Что написала, то и вспомнила. На обратной стороне Дарёновского рисунка было старательным детским почерком выведено: ДИГИД - Что это значит? - Сама написала, а спрашивает. Вон сокол наш ясный зна-ает... Дарёнов молча уставился на листок, вид его оставлял желать лучшего. Что происходит? Что она такое написала? ДИ-ГИД... Чушь какая-то. Да и она ли? Может, они её разыгрывают? - Скучно с вами, господа, - сказала дама, - пойду-ка напьюсь. - Может, всё-таки скажете?
– Яна дёрнула за рукав Дарёнова, который будто заснул. Он замотал головой. - Этого никто не мог знать, кроме меня. Почему вы это написали? Да что "это"? Подошла Регина и сказала, что скандинав собирается уходить и ждёт окончательного разговора. Она говорила, а сама поглядывала на Яну с недоуменной тревогой: - Что происходит? Та ответила таким же взглядом. Если бы она знала! Знала бы, почему уже битый час сидит в незнакомой прокуренной комнате с раскрытым на коленях альбомом Дега, с прикрывшим танцовщицу рисунком девушки в профиль, с деревянной лошадкой и таинственным словом ДИГИД. С Дарёновым, с его загадочным сходством с кем-то таинственно и напрочь забытым, с их обоюдным неожиданным умопомрачением, заставляющим вот так глупо, забыв все приличия, сидеть напротив друг друга, всё больше увязая в непроходимых лабиринтах безответной памяти. - Так что ему передать? - Чтоб шёл на...
– Дарёнов выругался. Регина предпочла не услышать. - Ладно, скажу, что сейчас будешь... Она исчезла. Подошёл Радик справиться, не собирается ли Яна отчаливать. Дарёнов и его послал, но Радик продолжал стоять над ними, покачиваясь и пьяно улыбаясь. - Ста-ри-ик... - Да отцепитесь вы все!
– Дарёнов в ярости вскочил и выдернул Иоанну из кресла. Рисунок она успела подхватить, импрессионисты же грохнулись на пол. - Да вы что? - Надо разобраться, - надтреснутый его голос прозвучал почти панически, и Яна подумала, что женщины, видимо, воспринимают всякого рода мистику гораздо спокойнее. Она уже вспомнила. И девушку из прошлого с конским хвостом, перехваченным на макушке Люськиным пластмассовым кольцом, и деревянную лошадку в пустом вагоне, с бубенчиками и светлой гривой, хозяин которой пошел в тамбур покурить. И многовагонную гусеницу летящей к Москве электрички, прогрызающую ночь... Инвалид с лошадкой сойдёт, когда в вагоне никого не было, и на этой же остановке сядут другие... Дарёнов не мог её тогда видеть! Рисунок был чудом, как и всё, происходящее с ними. Яна это поняла и вместила в отличие от Дарёнова, который был в панике. Лишь спустя много лет Иоанна узнает, что означало таинственное ДИГИД, которое она нацарапала, усыплённая цыганистой дамой.

ПРЕДДВЕРИЕ

Свидетельство сына Михаила Шолохова: "Отложив в сторону газету, где был помещён какой-то очередной материал, бичующий "культ личности", отец задумчиво заговорил: - Помню, в одну из встреч с ним, когда деловая беседа уже закончилась и перед прощанием пошли короткие вопросы-ответы о том о сём, я под разговор возьми и спроси, зачем, дескать, вы, Иосиф Виссарионович, позволяете так безмерно себя превозносить? Славословия, портреты, памятники без числа, и где попадя? Ну, что-то там ещё ляпнул об услужливых дураках... Он посмотрел на меня с таким незлобивым прищуром, с хитроватой такой усмешечкой: "Что поделаешь? / Отец неумело попытался изобразить грузинский акцент/ - Людям нужна башка". Меня подвёл этот его акцент, послышалось "башка", голова то есть... Потом уже, когда из кабинета вышел, понял "божка", божок людям нужен. То есть дал понять, что он и сам, дескать, лишь терпит этот культ. Чем бы, мол, дитя не тешилось... И ведь я этому поверил. Да, признаться, и сейчас верю. Уж очень убедительно это им было сказано". "Отец вообще не выносил вида толпы, рукоплескающей ему и орущей "ура", - у него перекашивалось лицо от раздражения". /Светлана Аллилуева/ "Мне всегда было ужасно стыдно даже от скромных "ликований" у нас в Москве, в Большом театре или на банкетах в честь семидесятилетия отца. Мне становилось страшно, что сейчас отец скажет что-нибудь такое, что сразу всех охладит, - я видела, как его передёргивает от раздражения. "Разинут рот и орут, как болваны!.." - говорил он со злостью. Может быть, он угадывал лицемерность этого ликования? Он был поразительно чуток к лицемерию, перед ним невозможно было лгать..." "...В углу стояла железная кровать, ширма, в комнате было полно старух все в чёрном, как полагается в Грузии. На кровати сидела старая женщина. Нас подвели к ней, она порывисто нас всех обнимала худыми, узловатыми руками, целовала и говорила что-то по-грузински... Понимал один Яша, и отвечал ей, - а мы стояли молча. Мы скоро ушли и больше не ходили во "дворец", - и я всё удивлялась, почему бабушка так плохо живёт? Такую страшную чёрную железную кровать я видела вообще впервые в жизни. У бабушки были свои принципы, - принципы религиозного человека, прожившего строгую, тяжёлую, честную и достойную жизнь. Её твёрдость, упрямство, ее строгость к себе, её пуританская мораль, её суровый мужественный характер, - всё это перешло к отцу". "У неё было много детей, но все умерли в раннем детстве, - только отец мой выжил. Она была очень набожна и мечтала о том, чтобы её сын стал священником. Она осталась религиозной до последних своих дней и, когда отец навестил её, незадолго до её смерти, сказала ему: "А жаль, что ты так и не стал священником"... Он повторял эти её слова с восхищением; ему нравилось её пренебрежение к тому, чего он достиг - к земной славе, суете... Но он был плохим, невнимательным сыном, как и отцом, и мужем... Всё его существо целиком было посвящено другому, - политике, борьбе, - поэтому чужие люди всегда были для него важнее и значительнее близких". С. Аллилуева.

* * *

"Власть есть аппарат, в который надо проникать, который надо сближать, через который надо действовать. Одно только не сказано: аппаратом КАКОГО КЛАССА является данная власть? Между тем только с этого вопроса и начинается марксизм ... Сталин усвоил в примитивном виде только ленинскую концепцию централизованного аппарата. Когда он овладел этим аппаратом, теоретические предпосылки оказались для него по существу безразличными..." /Лев Троцкий/ "Наша марксистская партия при отсутствии мировой революции держится на честном слове". /Зиновьев/ "...собственное его возвышение кажется ему, не может не представляться результатом не только собственных упорных усилий, но и какого-то странного случая, почти исторической лотереи... Та лёгкость, с какой он справился со своими противниками, могла в течение известного короткого периода создать у него преувеличенное представление о собственной силе, но в конце концов должна была при встрече с новыми затруднениями казаться ему необъяснимой и загадочной". /Троцкий/ "Сталин не умён в подлинном смысле слова. Все низшие стороны интеллекта /хитрость, выдержка, осторожность, способность играть на худших сторонах человеческой души/ развиты в нём чудовищно. Чтобы создать такой аппарат, нужно было знание человека и его потайных пружин, знание не универсальное, а особое знание человека с худших сторон и умение играть на этих худших сторонах... Сталин умеет неизмеримо лучше использовать дурные стороны людей, чем их творческие качества. Он циник и апеллирует к цинизму. Он может быть назван самым великим деморализатором в истории". /Троцкий/ "Великие люди всегда больше того, что они совершили. О Сталине этого ни в коем случае сказать нельзя. Если его оторвать от его дела, то от него не останется ничего... Там же, где речь идет о больших исторических задачах, отражавших движение классов, он оставался особенно нечуток, безразличен..." "Перспективе "перманентной революции" бюрократия противопоставила перспективу личного благополучия и комфорта. В Кремле и за стенами Кремля шла серия секретных банкетов. Политическая цель их была сплотить против меня "старую гвардию". "Через систему сообщающихся сосудов я знал в последние годы моей московской жизни, что у Сталина есть особый архив, в котором собраны документы, улики, порочащие слухи против всех без исключения видных советских деятелей". /Троцкий/ А в те же дни на расстояньи За древней каменной стеной Живёт не человек - деянье: Поступок ростом с шар земной.

Судьба дала ему уделом Предшествующего пробел. Он - то, что снилось самым смелым, Но до него никто не смел.

/Борис Пастернак/

СЛОВО АХА О СЛОВЕ:

Провозглашая "соцреализм", Иосиф полагал, что если мы будем просто кричать о злобе, убогости и бессмыслице мира, толку не будет. Он призывал работников культуры словом, музыкой, красками, идеями строить проект Нового Мира. Светлого Царствия, которое вначале "внутри нас есть", ибо "Вначале было Слово". Надо показать народу, как достойно и прекрасно можно жить, и тогда будем строить светлое будущее вместе Вы - инженеры, они строители. Седьмой день творения, когда Господь "почил от трудов", отдан человеку для творчества и созидания на земле. И прежде всего - формированию человеческих душ "по образу, подобию и Замыслу". "Нельзя одновременно служить Богу и Мамоне". Иосиф избавил от служения Мамоне вверенный ему народ, воздвиг крепость посреди Вампирии и нанял "инженеров человеческих душ" для строительства Антивампирии. Кого нанял, кого запугал и заставил работать на Дело, ибо мало было "избранных", служителей "Царству Свободы" по велению сердца. Да и времени у Иосифа оставалось мало. Теперь он знал рано или поздно все они предадут Дело, пустят в крепость золотого тельца, который окажется конём троянским... Променяют первородство на чечевичную похлёбку. Конечно, он поверил в Российский Апокалипсис с украденной тобой, сын тьмы. Страницы Истории. Ибо ещё с семинарии наизусть знал Писание, знал, что в каждом сидит потенциальный оборотень первородного греха. Со времён Каина и Авеля, Иуды, толпы, то орущей "Осанна!", то "Распни его!.." Но он знал, что есть и Свет, есть "Образ и Подобие", есть записанный в сердце Закон... Он видел, какие чудеса творит народ его, и поклялся своему Богу сохранить вверенное ему стадо до самого часа смертного. Сберечь души для Дома Отца, куда не войдут "ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники". Ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, НИ ХИЩНИКИ - Царства Божия не наследуют. Он должен успеть вывести свой народ из пустыни, пока не пробило полночь и охранники его не обернулись волками, а писатели его - шакалами на пиру волков... Но "других писателей" у него не было... И он напряжённо вглядывался в их глаза, в души, стараясь разглядеть внутри то самое "пятно", о котором проболтался ваучёртик со Страницы Истории. - С ксерокса, - поправил АГ. - Пусть ксерокса. Только не думай, что я делаю из Иосифа святого - он попускал разрушать храмы, гонения на священников, и ответит за это на Суде... Но одно могу сказать с достоверностью - он боролся не с Богом, а с "реакционным духовенством", как он выражался. С "религиозными предрассудками". "Партия не может быть нейтральной в отношении религиозных предрассудков, и она будет вести пропаганду против этих предрассудков, потому что это есть одно из главных средств подорвать влияние реакционного духовенства, поддерживающего эксплуататорские классы и проповедующего повиновение этим классам". Когда Церковь стала соответствовать его представлению о Замысле, по которому: "кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою... Так как Сын Человеческий не для того пришёл, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих". /Мф. 20,26,28/ -Иосиф совершенно изменил к ней отношение, не так ли? - Я бы взглянул на проблему слова ещё вот в каком аспекте: Пушкин, к примеру, написал в свое время "Гавриилиаду". Трагическая шалость молодости. Затем покаялся, отрёкся, слезы лил... Упоминать об этой, с позволения сказать, "поэме" означало стать злейшим врагом Александра Сергеевича. Личный свой грех Александр изгладил, исповедал, простилось ему. Но ведь сколько душ последующих поколений соблазнилось этой злосчастной "Гавриилиадой". Вслух читали, богохульничали... Ну ладно, в православной царской России цензура была на высоте, стали "Гавриилиаду" забывать помаленьку. Ну и у Иосифа с безобразиями такого рода было глухо. Никаких Барковых, "Лолит", Арцыбашевых. Короче, никакой "демократии"... Но думается, что будут благодарны на Суде товарищу Сталину товарищи Пушкин, Барков и Набоков. Сколько душ уберёг товарищ Сталин от соблазна богохульства, не говоря уже о самих авторах, которые отвечают за злые свои всходы до конца истории... Ибо "горе тому, от кого исходят соблазны". Ну а теперь, при "демократах"? Тогда были сотни, ну тысячи экземпляров, а нынче сотни тысяч, плюс миллионы кино и телезрителей, плюс Интернет... Авторы давно покинули землю, а гнилое их слово продолжает служить твоему, АГ, хозяину, усугубляя их грех и пожирая новые жертвы. Вот что такое слово, помилуй их. Господи...

* * *

Господь учил нас разговаривать притчами. Один взял билет на поезд, но не поехал. Другой не взял, но поехал... Один в пустыне сказал: "Верю, впереди море", но не пошёл. Другой: "Не верю", но пошёл. И дошёл. Советская идеология шла от записанного в сердце Закона. Весь советский народ - товарищи-братья. Осуждались роскошь, корыстолюбие, безнравственность, национализм и другие формы идолопоклонства. Требования идеологии во многом совпадали с побуждениями совести, а религиозные убеждения, если их активно не пропагандировать, считались личным делом каждого. Народ - паства, партия - охрана, вождь - пастырь, интеллигенция посредник между народом и Небом. Удерживающий. Ибо, в который раз повторяю: "культура" - от слова "культ". Итак, да здравствует цензура, похвальное ей слово! Антитьма ещё не есть Свет, но она всё-таки лучше, чем тьма.

* * *

"Высший свет"...
– слова-то какие! Призванный в своё время светить, освещать, просвещать народную тьму, а не РАЗВРАЩАТЬ. Раз-врат. Распахнутые ворота, куда может войти каждый враг и грабитель, охотник за душами. "Кому больше дано, с того больше спросится". Задача элиты - служение Делу Божию на земле, служить мостом между Небом и невоцерковлённым народом. Но элита, вместе с другими хищниками, не пасла народ, а стригла, резала и пожирала. Не только тела, но и души, заставляя "купленных дорогой ценой" детей Неба работать на свою похоть, а не на Замысел, развращая души, подобно князю Нехлюдову. Сеяли тлетворную разрушительную заразу неразумного безудержного хотения, ответную жажду крови и революций. Осуждённый всей передовой русской совестью "высший свет" и примкнувшие к нему сословия, Вампирия царей, дворян и обслуги. А также, к сожалению, определённой части духовенства, освящавшего чуждый Замыслу строй. Передовая часть общества стала называться интеллигенцией. Якобы ставка на разум, ибо родовитость себя не оправдала. В конце концов, всё смыла волна гнева Божия, революционный девятый вал. Скинув иго вампиров в лице так называемого "света", оказавшегося тьмой, народ попал в рабство уже собственной тьмы и бездуховности, стал не свободным, а "отвязанным", сорвавшимся с цепи зверем, и растерзал многих своих освободителей-безбожников, которые, имея отрицательную программу, не могли предложить ничего конкретно положительного. Но оставался вписанный в сердца Закон, вековые православные соборные традиции, народная память о некогда Святой Руси, на которую, сознательно или интуитивно сделал ставку Иосиф. Пастырь, ведомый высшей силой. И моя задача доказать - Божией, а не дьявольской. Он использовал змеиные приёмы, его добро было с кулаками, он выл с волками по-волчьи, но плоды несколько поколений советских людей - друживших, чисто любивших, защищавших Родину, строивших, кормивших голодного, воспитывавших детей в рамках заповедей, врачевавших бесплатно, - жатва Господня от этого дерева была обильной и, в основном, "доброй", несмотря на огромное количество невинных жертв... Хотя есть ли невиновные в этом едином по Замыслу человеческом Целом? "Инженеры человеческих душ" призваны были совершить внутреннюю революцию на основе православной этики - освобождение от рабства Мамоны /неразумного гиперболизированного хотения, нарушающего Замысел, звериных инстинктов, права сильного/. Утверждение нравственной чистоты, осуждение эгоизма, эгоцентризма, зазнайства, идолопоклонства... То есть власть фактически призывала интеллигенцию вершить дело Божье на земле, называя это построением Светлого Будущего, коммунизма. Борьба с вампирами, внутренними и внешними, строительство "крепости", ликвидация голода, неграмотности, богопротивных сфер бизнеса, обслуживавших некогда похоть правящих классов, общечеловеческий грех... Здоровье народа, физическое и моральное, спорт. Формирование новой идеологии на основе Замысла. А тем временем уже с первых шагов новой власти появились первые советские оборотни. Итак, советская интеллигенция являлась по замыслу Иосифа интеллектуально-творческой элитной частью населения, призванной охранять народ от "враждебной идеологии" окружающей Вампирии, чьи "свободы", по убеждению Иосифа, защищали несметные богатства и права Вавилонской апокалиптической блудницы. "Выйди от неё, народ Мой". Дар слова - величайший у Неба. "Я сказал: вы - боги и сыны Вышнего все вы"... "Твори, выдумывай, пробуй!". Твори новый мир - людей, обстоятельства, события, великое и малое, леса и города, хижины и дворцы... Новые миры сходят с твоего пера и волшебным образом живут своей, уже неподвластной тебе жизнью. Живут среди людей, влияя на их судьбы, преобразуя сознание целых поколений, поддерживая, укрепляя идущих, освещая им путь к Истине... Вот что такое слово - "полководец человечьей силы". "Марш, чтоб время сзади ядрами рвалось," - как написал Владимир Владимирович,.. В этой жизни умирать не ново. Сделать жизнь - значительно трудней. Творить людей, часто более реальных, чем мы, живые. Во всяком случае, бессмертных. Давно уже нет Александра Сергеевича, его эпохи, современников, два столетия прошло, а Германн до сих пор в каждом из нас жаждет узнать три карты. И в отчаянии и надежде ждёт его юная Лиза... И вырвал грешный мой язык, И празднословный и лукавый... И Бога глас ко мне воззвал: "Восстань, пророк, и виждь, в внемли, Исполнись волею Моей, И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей". Это тоже бессмертно. Иосиф сделал противостояние Мамоне не личным подвигом каждого, а образом жизни страны. "Сделать жизнь значительно трудней"... Они, к сожалению, перерождались или стрелялись... Александр Сергеевич как никто понимал, особенно к концу жизни, эту страшную смертельную схватку Света с тьмой, добра со злом, являющуюся главным содержанием истории. И высокую миссию обладающего даром слова, из-под пера которого выходят порой не только "звуки сладкие", нет, стрелы огненные, пушечные ядра, ракеты иных миров, способные нести людям жизнь или смерть, творящие своё губительное или благое действо в течение многих веков после выстрела. "Горе тем, от кого приходят соблазны"... И если исторический процесс - это многократно повторяемый цикл "посев-жатва", то позвольте вопрос к обладающим даром слова: "Что же вы сеете, господа?" Вопросик этот воистину становится обвинительным или оправдательным актом вселенского значения, ибо человеческая душа ценнее Творцу всей материи мира. А ты удерживаешь от пропасти или толкаешь в неё тысячи современников и потомков. И чем талантливее произведение, тем страшнее заблудиться в главном: на кого ты работаешь?

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1937г. Участие в работе Чрезвычайного 17 Всероссийского съезда Советов. Доклад на пленуме ЦК "О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистов и других двурушников". "Письмо "Об учебнике истории ВКПб". Обсуждение плана беспосадочного перелёта Москва - Северный полюс Соединённые Штаты Америки. Участие в совещании с работниками текстильной промышленности. Выдвигается по всей стране первым кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР. Участие в совещании руководящих работников и стахановцев металлургической промышленности.

* * *

Лишь спустя много лет Иоанна узнает, что означало таинственное ДИГИД, которое она нацарапала, усыплённая цыганистой дамой. Это был Ганин код, никому не известный пароль, своеобразная игра с самим собой. Так он себя ободрял, успокаивал, обличал в зависимости от ситуации, иронизировал. ДИГИД - таинственное слово, читающееся туда-сюда одинаково, могло означать бесконечно много. Дарёнов Игнатий Готов Идти Дальше. Дамы и Господин Игнатий Дарёнов. Дурно Играете, Господин Игнатий Дарёнов! Долги и Горести Игнатия Дарёнова. Дарёнов Игнатий - Гроза Известных Дураков. Дарёнов Игнатий - Гордец и Дубина. Ну и так далее. Обычно перед сном, или когда было особенно трудно, он играл с этим словом, составляя для себя очередной рецепт бытия. Знал о нём он и только он - одна из немногих истин, в которых он был уверен. В незримой стене, охраняющей внутреннее "Я" от прочего мира, не подвластной, казалось, никаким внешним стихиям и грабежу, где-то образовалась брешь! Бедный Ганя всё ещё пытался произвести расследование. Он выхватил у неё листок, в который уже косил осоловелые глаза Радик, и сунул в карман. - Стойте, куда вы меня тащите? - Будем танцевать. Может, оставят в покое... Танцы происходили в полутёмном холле необъятной тагеевской квартиры. Обстановка была богемной - свечи, пушистый ковер под ногами. - Сапоги ведено снимать, - предупредили их. Дамы и впрямь были в чулках. Уже ничему не удивляющаяся Иоанна послушно стянула сапоги под нетерпеливым взглядом Дарёнова, руки не слушались. Перспектива оказаться в его объятиях повергла её в смятение. Если это "то самое", да ещё возведённое в энную степень, тогда надо срочно бежать. С некоторых пор она, в отличие от большинства человечества, ненавидела это рабское состояние зависимости от другого, болезненную жажду сближения, всё более интимных прикосновений, от которых земля уходила из-под ног. Это сулящее невесть что предвкушение неизведанного напитка, а в результате традиционное пресыщение или ещё большая жажда. Выражаясь циничным карточным языком - или недобор, или перебор, но чтоб "очко" - никогда. Собственно говоря, - пришла к выводу Иоанна, - такова трагедия всех наших вожделений, всех мечтаний, начиная с тарелки пельменей и кончая самыми высокими устремлениями вдохновения и ума. Или ты ещё голоден, или уже объелся; едва достигнув цели, уже скучаешь и ищешь глазами другую цель. Мысль же, что удовольствие и смысл в самом процессе хотения, вызывала у Яны тоску. Во всём этом угадывался некий дьявольский обман, особенно в любовных делах, когда в момент, казалось бы, наивысшего единения, экстаза, вдруг низвергаешься в пропасть беспросветного одиночества. Изощрённый секс, своего рода эротическое гурманство, как и всякое гурманство, хоть и якобы продлевало "процесс", но если с великим трудом достал билет на Баха, вряд ли тебя удовлетворит кордебалет, пусть самого что ни на есть экстракласса. И добропорядочная семейная идиллия, дети, родовая необходимость, венчающие акт любви, вызывали у неё едва ли не больший протест, чем кордебалет вместо Баха. Собственно говоря, она ничего не имела против добропорядочной семьи или изощрённого секса, но эти два возможных венца любви /впрочем, иногда прекрасно уживающиеся/, не имели к любви никакого отношения. Результат ни в коей мере не соответствовал чаяниям, он просто был принципиально иным. Допустим, ловишь синюю птицу, а в руках оказывается курица, пусть жареная и вкусная. Или аист с ребёнком. Пройдут годы и, отбиваясь от комаров на балконе лужинской дачи, Иоанна услышит с нижней террасы кое-какие мысли, помогающие разгадать тайну любви. Но это потом. А пока Яна, утопая в синтетической траве ковра, с ужасом шагнула в нетерпеливо протянутые руки Дарёнова. Так, наверное, она бы шла в объятия питона. А он, похоже, думал только о своём ДИГИДе. Первое прикосновение, начало мучительной обманной игры, начало не знающей утоления жажды, сладкого рабства и болезни. Ухабистой дороги в никуда... Однако вышло совсем не так. Не было ни искры, ни флюидов, ни молний, предвестников надвигающегося пожара. Не было ни огня, ни льда, ни начала, ни конца. Когда Иоанна положила ладони на плечи Дарёнову, в первую секунду ощутив обострённо изломанную колючесть свитера, когда его руки сомкнулись на её спине где-то на уровне лопаток, когда он притянул её к себе, и щека её ткнулась в тёплый вырез на шее свитера, с этого момента время остановилось. В остановившемся времени их "Я" растворились друг в друге мгновенно и полно, как два случайно соприкоснувшихся шарика ртути. Новое их состояние не определялось словом "МЫ", это было "Я", их общее "Я", единое и нераздельное, непостижимым образом не просто соединившее два прежних "Я", но преобразовавшее их в нечто третье, качественно иное, исцелённое от одиночества и вечной жажды своего другого "Я", как бы воссозданное заново из осколков, в прежней полноте какого-то неземного первозданного бытия. Новое "Я" было до краёв наполнено счастьем. Казалось, одно неосторожное движение, и счастье польётся через край на нейлоновую траву под ногами, по которой призрачными силуэтами двигались танцующие. Оба молчали, потому что все слова, включая и таинственное ДИГИД ничего не значили в этом новом бытии, растворившем без остатка сами прежние их жизни в блаженной полноте вечно пребывающего счастья. Сколько это длилось? Минуту? Пять? Час? Голубовато-серебряная Регина, как девятый вал, гневно обрушилась на них, снова рассекла пополам и смыла Ганю - именно смыла, как показалось Иоанне, будто после кораблекрушения очнувшейся на поросшем нейлоновой травой берегу. Магнитофон продолжал мурлыкать, но танцующих не было - все опять убежали слушать Высоцкого, у которого открылось второе дыхание. Он пел за стеной про Нинку с Ордынки, рядом, с Яной колыхался "тепленький" Радик с её сапогами в одной руке и альбомом Дега в другой. В машине он признается, что альбом ему уступила по себестоимости Регина при условии, что через четверть часа Синегина исчезнет из тагеевской квартиры. Награду Радик заработал честно. Яна понимала, что всякое чудо должно когда-либо кончиться, и безропотно дала себя увести по-английски. Она гнала машину по ночной Москве в направлении дома Радика, храпящего рядом в обнимку с альбомом, размышляла, как вручить неподъёмный груз свирепой его супруге /лучше всего, наверное, прислонить к стене у двери квартиры, нажать кнопку звонка и шмыгнуть назад в лифт/, а чудо продолжало жить в ней. Не Ганя во плоти, как полчаса назад, но и не голодная память о нём. Верный залог чуда - волшебное слово, его код, заменяющий лампу Алладина. Поворот пространства и времени - и чудо опять состоится, оно принадлежит ей, как эта лампа, как Синяя Птица, которая летает себе где-то в подземелье, но стоит лишь подумать "Ганя", и слышна небесная музыка её полёта, и голубое сияние пробивается в тишину сквозь заляпанные октябрьской грязью стёкла. Так будет и вечером в машине, и утром следующего дня, и потом в Болшеве, куда она назавтра уедет писать очередную серию. У себя в номере за письменным столом или прогуливаясь взад-вперёд по асфальтовым дорожкам в бурых заплатах мёртвых листьев, в спутанных хвойных, как медвежья шерсть, клочьях, - все это вместе зябко шевелилось, вздрагивало от ветра и срывающихся с деревьев капель, - или в столовой среди жующих ртов, словесных бурь в тарелках супа, сражений ножей и вилок - кому кусок пирога побольше, кому с какой начинкой, а кому и с терновым венцом из шоколада в этом храме творчества, где полагалось творить на полную стоимость путёвки, Иоанна вдруг в самые неожиданные минуты слышала пенье Синей Птицы и вновь оказывалась в поднебесье на нейлоновой траве тагеевской квартиры. И останавливалось время, и сценарные джинны, жаждущие материализации, согласно договорным срокам и производственному плану, все дела земные уже не могли прорваться к её душе сквозь магический круг по имени Ганя. Но дела всё-таки делались, персонажи материализовывались, и в последующие месяцы, вернувшись из Болшева, Яна будет часто встречать в мосфильмовских коридорах Регину, оказавшуюся художницей по костюмам, причём по отзывам, весьма талантливой. Во всяком случае, собственные Регинины туалеты были сногсшибательными, ни разу не видела её Яна в одном и том же наряде. На Мосфильм Регина устроилась со скрипом "и не без помощи твоего благоверного", как она не без подтекста сообщила Иоанне. Это была месть за альбом Дега. Выпад достиг цели - Яна почувствовала знакомый укол ревности, но почему-то в отношении Гани привычное это чувство полностью молчало. Просто встреча с Региной приманила Чудо-Птицу, такое же действие произвела бы, наверное, Ганина учительница, его зубной врач, мольберт, авторучка всё, имеющее к нему какое-то отношение. Регина говорила о том, о сём, ожидая, когда Иоанна сама спросит о Гане, а та слышала где-то над пеналами мосфильмовских коридоров шелест дивных крыльев и отсутствующе улыбалась. Наконец, сдавшись, Регина всё же переводила разговор на Ганю. Слушала Яна охотно, задавала вопросы, но ничего крамольного в этих вопросах Регина не обнаруживала, что как раз и казалось ей самым что ни на есть подозрительным. И сбитая с толку Регина удалялась в мосфильмовский буфет пить кофе в полной уверенности, что Синегина ведет какую-то чересчур тонкую игру. Они часто встречались, они искали встречи друг с другом. Яна - чтобы послушать о Гане, Регина - выяснить, что же всё-таки произошло с тех пор, как она уступила по себестоимости альбом Дега. Регина рассказывала, как Дарёнову завидуют, как его затирают и третируют, о ценах на его картины, которые потом за бугром продают втридорога, о друзьях-нахлебниках и бабах-прилипалах, о каких-то Маше и Даше, ленинградских шлюхах, которые никак не могут его поделить и устраивают между собой публичные разборки Яна слушала, улыбалась и видела дивные голубые отблески на скучных стенах. А потом что-то произошло. Регина надулась. Пришёл конец их странной дружбе, совместным визитам в буфет и изнурительно-волнующим разговорам вокруг да около. Регина заняла глухую оборону, шипела при её приближении и показывала зубы. А ведь Регина недавно была в Ленинграде... И вот однажды, когда в буфет завезли чешское пиво, Яне удалось захватить Регину врасплох за второй бутылкой и, вместе распив третью, кое-что выяснить. Из реплик Регины-то язвительно-ироничных, то на грани площадной ругани, то трогательно-обиженных, как у обманутой девочки, стало очевидно, что на какой-то из новых своих картин Дарёнов изобразил её, Яну. Что выставка проходит в заводском клубе, что вокруг, как всегда, ажиотаж, иностранцы, что назревает скандал, что за картину с мадам Синегиной дают круглую сумму, но Дарёнов её пока не продаёт, и надо отдать должное, картина ему удалась. Но вот вранья она, Регина, не терпит, ведь ей ни от кого ничего не надо, только не надо вранья - неужели вам не противно самим, товарищи, и так вокруг одна ложь, так хотя бы между собой... Глаза её, готовые вот-вот брызнуть слезами, смотрели с мольбой и страхом и не желали знать никакой правды. Она жаждала, чтоб Яна её разуверила, пусть солгав. А Яна молчала. Правды она сама не знала. Любое утверждение относительно Гани казалось ложью или кощунством, а говорить что-то надо было. Ситуацию спас внезапно появившийся в буфете Денис, как всегда стремительный, отрешённый от всего, кроме дела, и весь в делах. "Ледокол", как его называли на студии. Он беспрепятственно прошёл, разрезав плечом очередь, к буфетчице, и пока та металась под стойкой и за стойкой, бифштекс, салат, кофе, - серо-стальные глаза его проплыли над толпой, на секунду задержались на жене и, как подозревала Яна, любовнице, выясняющих отношения, и тут же переключился на более интересный объект. - Юра, ты меня слышишь? На сегодня всё отменяется, предупреди людей. Буду через пять минут. И направился с подносом на ближайшее свободное место. Но обстановка уже разрядилась. Глаза у Регины высохли, она проводила долгим взглядом спину Дениса и чуть заметно улыбнулась якобы чему-то своему, но улыбка была адресована Яне. Выпад, выигранное очко. Яна воспользовалась передышкой и бежала с поля боя. Таинственная Ганина картина не давала покоя. Назавтра, сославшись на необходимость навестить за городом больную приятельницу, Яна села в ночной ленинградский поезд с намерением: 1. Позвонить на Ленфильм и узнать адрес клуба, где выставка Дарёнова. 2. Посмотреть картину. 3. Остаток дня провести в Эрмитаже и вечером отбыть домой. Вначале всё шло по плану. С обратным билетом в сумочке Яна подошла к обшарпанному закопчённому зданию на окраине Ленинграда. Часы её показывали без пяти десять, сердце, казалось, тукало в одном с ними бешеном ритме. Гардеробщица сказала, что выставка закрыта. Директор клуба, он же, видимо, руководитель балетного кружка, рафинированный молодой человек в чёрном трико и толстых шерстяных носках, которого все звали Илья Ильич, попутно отдавая команды и показывая па, сообщил Яне, что выставка закрыта до особого распоряжения, что вокруг слишком много ненужной шумихи, что такой ажиотаж только вредит Дарёнову, что он сам распорядился пока никого не пускать. Что от таких вот несознательных посетителей, вроде Иоанны - и из Москвы, и подальше, и с востока, и с запада приходится ежедневно отбиваться, а надо просто немного подождать, иметь терпение, когда страсти улягутся, и тогда милости просим... Простительно им не понимать, закордонным, но вы-то свои, зачем же обострять?.. Яна сказала, что ждать не может, что сегодня уезжает. И предъявила билет и удостоверение союза кинематографистов. - Ну хоть на пять минут, никто не узнает... - Сами же раззвоните. Люба, ну что вы такое изображаете?.. С её билетом в руке Илья Ильич смерчем пронёсся по залу под хмуро-завистливые взгляды танцоров и снова притормозил возле Яны, тяжело дыша. - В общем, только с разрешения Дарёнова. Хотите - ждите, попробуем позвонить в перерыв. Иоанна ждала, зачем-то продолжая сжимать в руке билет. Телефон был на первом этаже в директорском кабинете, заваленном знаменами, кубками, вымпелами и спортинвентарём. Клуб жил своей жизнью - где-то прыгали, топали, стучали по мячу, по клавишам пианино и пели хором. - Игнатий, это Илья. Тут одна дама рвётся, из Москвы. Вот и я говорю, никаких дам. Объясни ей по-русски, мне уже надоело. Он суёт Иоанне трубку, Ганя на том конце провода. Сердце подпрыгнуло и остановилось в горле, не давая дышать. - Это я... Иоанна... Трубка молчала. Только это молчание по имени "Ганя" да застрявшее в горле сердце. Потом она услышала его голос. Тихий, будто с того света: - Кто это? - Иоанна. Я только на один день. Снова молчание, долгое, как затяжной прыжок без парашюта. Наконец, парашют раскрылся. Теперь голос прозвучал неожиданно близко. Всего одна надтреснутая где-то на полуслове фраза: - Дай Илье трубку. Трубка будто вросла в ладонь. Заставила себя разжать руку, почти ненавидя Илью Ильича, отобравшего у нее Ганин голос. Она уже позабыла, к чему, собственно, весь сыр-бор, и шла за директором с балетной его походкой снова на второй этаж, с трудом соображая, куда и зачем её ведут. Синяя птица осталась внизу, в директорском кабинете, заливая теплом трепетного голубого дыхания флаги, вымпелы, выцветшие плакаты и спортинвентарь. У неё был Ганин голос: - "Дай Илье трубку"... Щёлкнул в замке ключ. - Экспозиция была в двух залах, пока всё собрано здесь. Надеюсь, вы не клептоманка и не вандалка - не обижайтесь, у нас тут кого только не отлавливали - и милицию вызывали, и скорую... Гений - явление космическое, обострённо действует на психику окружающих. Как луна, например. Слыхали, что с некоторыми творится в полнолуние? - Илья Ильич!..
– разнеслось по коридору. - Извините, мне на репетицию. Я вас запру минут но сорок - Дарёнов велел запереть. И не вздумайте курить. - Некурящая и без комплексов. Перспектива оказаться запертой среди Ганиных картин ужасала, но иного пути не было. Никаких комплексов. Стихли в коридоре шаги Ильи Ильича. Стараясь не вглядываться в развешанные и расставленные повсюду мрачные порождения Ганиной фантазии - кое-что она уже видала у Регины, - Яна обошла комнату и сразу нашла, что искала. Картина висела особняком, низко, примерно в метре от пола. Сбоку падал свет от окна. Она подходила всё ближе, постепенно погружаясь в картину, как в сон...

ПРЕДДВЕРИЕ

"Женщина, которая летом ещё говорила, что без накрашенных губ чувствует себя хуже, чем если б она пришла в общество голой - перестала делать маникюр, красить губы и делать причёску.
– Невестка великого человека", / Из дневника М. Сванидзе/, "Я указываю ему на то, что даже люди, несомненно обладающие вкусом, выставляют его бюсты и портреты - да ещё какие!
– в местах, к которым они не имеют никакого отношения, как, например, на выставке Рембрандта. Тут он становится серьёзен. Он высказывает предположение, что это люди, которые довольно поздно признали существующий режим и теперь стараются доказать свою преданность с удвоенным усердием. Да, он считает возможным, что тут действует умысел вредителей, пытающихся таким образом дискредитировать его. "Подхалимствующий дурак, - сердито сказал Сталин, - приносит больше вреда, чем сотня врагов". Всю эту шумиху он терпит, заявил он, только потому, что он знает, какую наивную радость доставляет праздничная суматоха её устроителям, и знает, что всё это относится к нему не как к отдельному лицу, а как к представителю течения, утверждающего, что построение социалистического хозяйства в Советском Союзе важнее, чем перманентная революция". /Леон Фейхтвангер/ " Глава 2 Конституции - Государственное устройство - перечисляет множество национальностей, и, когда на московском съезде видишь перед собой всю эту разнообразную массу голов - грузинских, туркменских, узбекских, киргизских, таджикских, калмыцких, якутских, - только тогда становится ясно, какую непомерно трудную задачу представляла проблема объединения этих национальностей под знаком серпа и молота. На разрешение национальной проблемы Союзу понадобилось некоторое время. Но теперь он её окончательно урегулировал; он доказал, что национализм с интернационализмом сочетать возможно". "Любовь советских людей к своей родине не уступает любви фашистов к их родине; но тут любовь к СОВЕТСКОЙ родине, а это означает, что любовь эта зиждется не только на мистическом подсознании, но что она скреплена прочным цементом разума". /Леон Фейхтвангер/ Из показаний подсудимого Радека: "Если спросить о формуле, то это было возвращение к капитализму, реставрация капитализма. Это было завуалировано. Первый вариант усиливал капиталистические элементы, речь шла о передаче в форме концессий значительных экономических объектов и немцам и японцам, об обязательствах поставки Германии сырья, продовольствия, жиров по ценам ниже мировых. Внутренние последствия этого были ясны. Вокруг немецко-японских концессионеров сосредоточиваются интересы частного капитала в России. Кроме того, вся эта политика была связана с программой восстановления индивидуального сектора, если не во всём сельском хозяйстве, то в значительной его части. Но если в первом варианте дело шло о значительном восстановлении капиталистических элементов, то во втором - контрибуции и их последствия, передача немцам в случае их требований тех заводов, которые будут специально ценны для их хозяйства. Так как он в том же самом письме отдавал себе уже полностью отчёт, что это есть возрождение частной торговли в больших размерах, то количественное соотношение этих факторов давало уже картину возвращения к капитализму, при котором оставались остатки социалистического хозяйства, которые бы тогда стали просто государственно-капиталистическими элементами". Радек: О содержании письма Троцкого я говорил с полной точностью. Вышинский: Какие там стояли вопросы? Радек: Победа фашизма в Германии, усиление японской агрессии, неизбежность войны этих государств против СССР, неизбежность поражения СССР, необходимость для блока, если он придёт к власти, идти на уступки. Вышинский: Значит, вы были заинтересованы в ускорении войны и заинтересованы в том, чтобы в этой войне СССР пришёл к поражению? Как это было сказано в письме Троцкого? Радек: Поражение неизбежно, и оно создаёт обстановку для нашего прихода к власти, поэтому мы заинтересованы в ускорении войны. Вывод: мы заинтересованы в поражении. Вышинский: А вы были за поражение или за победу СССР? Радек: Все мои действия за эти годы свидетельствуют о том, что я помогал поражению. Вышинский: Эти ваши действия были сознательными? Радек: Я в жизни несознательных действий, кроме сна, не делал никогда. Вышинский /К Радеку/: Вы сказали, что было и второе письмо - в декабре 1935 года. Расскажите о нём. Радек: Если до этого времени Троцкий там, а мы здесь, в Москве, говорили об экономическом отступлении на базе Советского государства, то в этом письме намечался коренной поворот. Ибо, во-первых, Троцкий считал, что результатом поражения явится неизбежность территориальных уступок, и называл определённо Украину. Во-вторых, дело шло о разделе СССР. В-третьих, с точки зрения экономической, он предвидел следующие последствия поражения: отдача не только в концессию важных для империалистических государств объектов промышленности, но и передача, продажа в частную собственность капиталистическим элементам важных экономических объектов, которые они наметят. Троцкий предвидел облигационные займы, т. е. допущение иностранного капитала к эксплуатации тех заводов, которые формально останутся в руках советского государства. В области аграрной политики он совершенно ясно ставил вопрос о том, что колхозы надо будет распустить, и выдвигал мысль о предоставлении тракторов и других сложных с.-х. машин единоличникам для возрождения нового кулацкого строя. Наконец, совершенно открыто ставился вопрос о необходимости возрождения частного капитала в городе. Ясно было, что речь шла о реставрации капитализма. В области политической новой в этом письме была постановка вопроса о власти. В письме Троцкий сказал: ни о какой демократии речи быть не может. Рабочий класс прожил 18 лет революции, и у него аппетит громадный, а этого рабочего надо будет вернуть частью на частные фабрики, частью на государственные фабрики, которые будут находиться в состоянии тяжелейшей конкуренции с иностранным капиталом. Значит - будет крутое ухудшение положения рабочего класса. В деревне возобновится борьба бедноты и середняка против кулачества. И тогда, чтобы удержаться, нужна крепкая власть, независимо оттого, какими формами это будет прикрыто. Леон Фейхтвангер: "И мне тоже, до тех пор, пока я находился в Европе, обвинения, предъявленные на процессе Зиновьева, казались не заслуживающими доверия. Мне казалось, что истерические признания обвиняемых добываются какими-то таинственными путями. Весь процесс представлялся мне какой-то театральной инсценировкой, поставленной с необычайно жутким, предельным искусством. Но когда я присутствовал в Москве на втором процессе, когда я услышал Пятакова, Радека и их друзей, я почувствовал, что мои сомнения растворились, как соль в воде, под влиянием непосредственных впечатлений от того, что говорили подсудимые и как они это говорили. Если всё это было вымышлено или подстроено, то я не знаю, что тогда значит правда. После тщательной проверки оказалось, что поведение, приписываемое Троцкому обвинением, не только не невероятно, но даже является единственно возможным для него поведением, соответствующим его внутреннему состоянию. ...Троцкий бесчисленное множество раз давал волю своей безграничной ненависти и презрению к Сталину. Почему, выражая это устно и в печати, он не мог выразить этого в действии? Действительно ли это так "невероятно", чтобы он, человек, считавший себя единственно настоящим вождем революции, не нашёл все средства достаточно хорошими для свержения "ложного мессии", занявшего с помощью хитрости его место? Мне это кажется вполне вероятным. Русским патриотом Троцкий не был никогда. "Государство Сталина" было ему глубоко антипатично. Он хотел мировой революции. Если собрать все отзывы изгнанного Троцкого о Сталине и о его государстве воедино, то получится объёмистый том, насыщенный яростью, ненавистью, иронией, презрением. Что же являлось за все эти годы изгнания и является и ныне главной целью Троцкого? Возвращение в страну любой ценой, возвращение к власти".

* * *

"Не подлежит никакому сомнению, что это чрезмерное поклонение... искренне. Люди чувствуют потребность выразить свою благодарность, своё беспредельное восхищение. Народ благодарен Сталину за хлеб, мясо, порядок, образование и за создание армии, обеспечивающей это благополучие... К тому же Сталин действительно является плотью от плоти народа". /Леон Фейхтвангер/

СЛОВО АХА О СЛОВЕ:

– Итак, да здравствует цензура! Во всяком случае нравственная, идеологическая, противостоящая царству Мамоны. Я уже говорил о том, что, отделив церковь от государства, Иосиф взял на себя лично всю вину перед Богом за неизбежные в революционной ситуации кровь, репрессии, насилие. Грязную работу должен делать кесарь вне церковной ограды - честь и слава Иосифу, что он не стал вмешивать церковь в кровавые разборки и террор. Цензура - благословение кесаря. Кесарь-пастырь как бы берёт на себя ответственность за растиражированное слово - самое грозное оружие, способное на самое страшное - убийство душ: "И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить в геенне". /Мф. 10, 28/ . Смотри, чтобы слово твоё не сгубило ничьей души! "Веленью Божию, о муза, будь послушна..." Это осознали, наверное, к концу жизни все великие поэты "в земле российской просиявшие". М. Лермонтов "Кинжал": Игрушкой золотой он блещет на стене Увы, бесславный и безвредный! В наш век изнеженный не так ли ты, поэт, Своё утратил назначенье, На злато променяв ту власть, которой свет Внимал в немом благоговенье? Бывало, мерный звук твоих могучих слов Воспламенял бойца для битвы; Он нужен был толпе, как чаша для пиров, Как фимиам в часы молитвы. Твой стих, как Божий дух, носился над толпой, И отзыв мыслей благородных Звучал, как колокол на башне вечевой Во дни торжеств и бед народных. Но скучен нам простой и гордый твой язык, Нас тешут блестки и обманы; Как ветхая краса, наш ветхий мир привык Морщины прятать под румяны...