Чтение онлайн

* * *

Часы бьют полночь, карета становится катафалком, лакеи - могильными крысами, а бальный наряд - саваном. Но это потом. А пока мы беззаботно играем. Взрослые дети, старые дети. Едва закончив одну игру, садимся за другую. Меняются игрушки, правила, партнёры. Игра нотами, красками, цифрами, словами... Даже свадьбы мы "играем". В прошлом её детстве игры были жизнью, теперь взрослая жизнь станет игрой. Итак, они благополучно сыграют свадьбу и всё будет хорошо за исключением странной болезни, которую Яна впервые обнаружит у себя на следующий день после того, как Денис умыкнёт её в Москву и они будут бороться в полутьме передней, и он скажет, что вполне мог сбежать с поля битвы, как Пушко, и ей нечего казниться. И остановится на мгновенье рулетка и наступит тишина, и, в который раз за те суматошные дни, Яна опять почувствует чьё-то таинственное прикосновение, повернувшее невидимый ключ в глубинах её "Я". А назавтра, решив наконец-то докончить давным-давно начатый рассказ для объявленного "Работницей" конкурса, она испытает вдруг приступ непреодолимого отвращения к бумаге, к ни в чём не повинной шариковой ручке, к словам, должным лечь на бумагу, и особенно к придуманной ею истории, которая прежде вполне устраивала. "Пройдёт, - решит Яна.
– Нервы, переутомление." И возьмётся за подборку "Наши земляки", которую Хан поручил ей вести. Провозится с пустяковым текстом в одну колонку до вечера, причём состояние будет такое, словно она съела тарелку ненавистной с детства тыквенной каши, обильно заправленной касторкой. Назавтра повторится то же самое, и через месяц, и через два. Писательство будет вызывать у неё гадливую ненависть, непреодолимую тошноту, она будет готова заниматься чем угодно - мыть полы, посуду, класть рельсы, асфальт, обряжать в морге покойников и редактировать любую белиберду - только не писать. Она никому никогда не расскажет о своей беде. Уход из редакции будет вполне естественным в связи с замужеством. Потом беременность, рождение Филиппа, защита диплома на журфаке по старым очеркам. Разумеется, отлично. Потом госэкзамены. Почему она бросила писать?
– Об этом пока что спрашивать никто не будет. Но понимая, что вечно так продолжаться не может, Яна начнёт всерьёз подумывать о скромном месте редактора или учительницы русского и литературы. Спасёт её Денис. - Вот, мать, отличный детектив, есть перспектива договора на телевидении. Напишем "по мотивам" и получим, как за оригинальный сценарий. Подключишься? Яна знает - он не умеет писать. Он просит, он не может без неё обойтись, и в эту минуту принадлежит ей. Между ними - тайная война, война гордынь. Однажды он уже попробовал сочинять сам - Яна тогда отказала в помощи, сославшись на Филиппа и защиту диплома. Он потерпел полное фиаско и теперь в подсознании ненавидел её, свою зависимость от неё, считая, что она нарочно его унизила. И по-своему самоутверждался в обществе актрис и неактрис, чувствуя её "ахиллесову пяту" - отчаянную ревность рыболова, тщетно пытающегося удержать в руках огромную рыбину, скользкую, ледяную, недающуюся и оттого особенно желанную. И ещё она похожа на владельца шкатулки, запертой ключом изнутри. Боясь обнаружить эту постыдную ревность, Яна была прикована к нему, несвободна, мучилась, и чем больше ненавидела его, тем сильнее ревновала. И вот, наконец, он был её, смиренно просил, не догадываясь, что она тоже теперь не может писать. Но рыбина в её руках затихает, шкатулка приоткрывается, и это чувство обладания так сладостно, что она соглашается пролистать детектив, пока Филипп спит. Неожиданно увлекается. Филипп давно проснулся, орёт, она кормит его кашей и продолжает читать, потом отправляет его с Денисом гулять и глотает страницу за страницей. - Ну?
– нетерпеливо вопрошает Денис с порога, даже не вытащив Филиппа из коляски. - Семечки. Щёлкаешь, плюёшься, а оторваться невозможно. - Правда - лихо закручено? Эта мадам - королева сюжетов. Но я не очень представляю, как это сделать. Нужен ход. - Да, нужен ход, - убеждает себя Яна.
– В конце концов, детектив - тоже игра. Вот они на доске, леди и джентльмены, ферзи, слоны и пешки, расставленные этой королевой сюжета. Один из них - убийца, партия сыграна, вот они передо мной, не надо мучиться, искать правду, которой нет. Нужно лишь ещё разок проиграть партию вместе со зрителем, вместе вычислить убийцу. Но нужен ход. Что-то ей всё это напоминает, но анализировать не хочется. Она думает, что надо помочь Денису и самоутвердиться в своих и его глазах, хватит ему гнуться одному. Да и проку мало, по сути, последняя лента у него не получилась, а их теперь трое, надо на что-то жить. А мамаша она все равно никудышная, и жена никудышная - игры в мать и жену надоели, едва начавшись. Надо попытаться. Это как новая игра... Ход, ход... Катая по тихим переулкам коляску со спящим упакованным Филиппом, она мысленно расставляет так и эдак фигурки, принадлежащие незнакомой англичанке, "королеве сюжета". Холл с камином, перед которым сидит в кресле этот парализованный старик с газетой. Старик был убит выстрелом в затылок из бесшумного пистолета и около часа продолжал неподвижно сидеть у камина, как сидел подолгу каждый день. Все обитатели дома, включая служанку, а также двоих гостей, подозреваются в убийстве, все они заинтересованы в смерти старика, и все в этот час проходили мимо него, некоторые по нескольку раз. Лестница ведёт наверх, там три спальни, кроме того, внизу двери ведут в столовую, в кабинет старика с примыкающей спальней, в комнату служанки и в сад. Знаменитый сыщик велит всем оставаться в своей комнате, по очереди заходит к каждому, устанавливая алиби, заставляя снова и снова как бы проходить в памяти мимо сидящего спиной старика, и всякий раз мы ждём выстрела, всё более вероятного, по мере того как расследование обрастает подробностями, неожиданными поворотами. Это позволит держать зрителя, тем более что выстрел был бесшумным и старик после каждого такого прохода продолжает неподвижно сидеть в кресле, и мы не знаем, жив он или мёртв. Каждый, проходя мимо, хочет убить. Каждый - потенциальный убийца, и так ли уж важно, кто именно нажал курок. Это всего лишь факт, незначительный факт. Выстрел бесшумен. Опять что-то очень знакомое в этой вроде бы новой игре заграничными фигурками. В эту игру она уже играла. И Денис играл. Когда она заставила его вместо Жоры Пушко бросить раненого Лёнечку. "Ты про меня написала..." Понял ли он? Игра Яны ему, во всяком случае, нравится, глаза сияют ледяным фосфорическим блеском, настоящее северное сияние. Он на крючке, он сейчас принадлежит ей. Особенно ему нравится, что получается дёшево - это одно из условий. - А концовка? - Дед оказывается жив. Он посадил в кресло восковую куклу, чтобы выяснить, кто из наследников поддастся искушению, и обнаруживает, что она прямо-таки кишит пулями. И тогда он завещает всё советскому фонду мира. Шутка. Денис смеётся. Ай да Яна! - Ладно, концовка потом. Ты пока пиши. Легко сказать "пиши". Бумага и авторучка вызывают привычный приступ отвращения. Тогда Яна берёт тетрадь для телефонных записей с привязанным к ней карандашиком, садится за кухонный стол, включает концерт по заявкам и, как больной после долгого недуга, делает мучительные первые шажки. Постепенно увлекается, чужие фигурки становятся одушевлёнными, и тоже ведут свою игру, изобретают, защищаются, и сыщик ведёт свою игру, потом к ним присоединяется Денис, это и его игра. Теперь это будет их игра на многие годы вперёд. Идеальная супружеская кинопара - Иоанна Синегина и Денис Градов, профессионалы детективного жанра, сначала зарубежного, потом и отечественного - бесконечный телесериал "По чёрному следу" с неизменным Антоном Кравченко в роли советского опера-супермена Павла Кольчугина, непримиримого и непобедимого борца с "лежащим во зле миром", принявшим эстафету из рук Павла Корчагина. Корчагин-Кольчугин. Денис, она и Антон, и ещё актёры, съёмочная группа, худсоветы, госкомитет и, конечно, зрители, миллионы зрителей, тоже втянутые в их игру. Очередное запутанное дело, очередной поиск преступника, и никакой тебе политики, никакой морали. Мы следователи, а не судьи. Шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые, оттепели и заморозки, левые и правые, западники и почвенники, закручивание и откручивание гаек, намёки, аллюзии, ленты на госзаказ, ленты на полках - их это всё не касалось. Они будут всегда в моде, всегда на плаву, с вечным набором человеческих пороков, берущих начало от первородного греха праотцев. "Не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть?" /Б.3,11/ "И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой?" /Б.4,9/ Сама жизнь сыграла с ними детектив и соединила их, а теперь с ней затеют игру они, верные закону жанра. В той их изначальной игре погиб не только Лёнечка. Нет, не отвращение, а какое-то отчуждение, равнодушие к бытию, ставшему в те несколько дней чем-то вроде ассигнаций после реформы, когда и номера, и водяные знаки, и хрустскость бумаги уже не имеют смысла, нелепы, а выбросить всё-таки жалко - слишком велика сумма. Других, настоящих денег у тебя нет, а времени сколько угодно, вот и играешь обесцененными красивыми бумажками с собой и другими, обладателями таких же купюр, в какую-то странную игру, убивающую дни. Время убивает нас, а мы убиваем время. Эта похожая на жизнь жизнь, тем не менее, будет бить ключом. Их экранизация пройдёт "на ура", потом Денис как-то появится дома в сопровождении милиционера и объявит, что это Миша, лучший его друг, и, пока новоявленный друг будет мыть в ванной руки, шепнёт, что этот парень находка, что кто кого и где подцепил - неважно, а важно, что Миша следователь на Петровке и успел уже за какие-то два часа рассказать потрясающих детективных историй серий на пять и готов предоставить им с Яной и эти, и другие материалы дел, если они оформят его консультантом и дадут возможность посещать дом кино, потому что кино, кажется, единственная Мишина слабость.
– Не пьёт, не курит, образцовый муж, мастер спорта по стрельбе и т.д. Слушая трезвенника Мишу, мирно потягивающего из пиалы жасминовый чай, Яна воскликнет вполне искренне: - Боже мой, почему вы сами-то не пишете? На что тот ответит, что каждый должен заниматься своим делом, что просто ему очень приятно, если в нашем отечественном кинематографе процветёт, наконец, детективный жанр во славу родной Петровки и её скромных тружеников. Что он свою работу любит, мечтал с детства, а насчёт писать увольте, только протоколы. Он уйдёт, оставив после себя ощущение неколебимости мира и записанные на коробке с чаем номера телефонов, домашнего и рабочего. "Звонить можно круглосуточно, я привык, работа такая, ночная", - и Яна будет люто завидовать ему, готовая мчаться ночью навстречу бандитской пуле, лишь бы не браться за перо. Но уже как палач будет стоять над ней Денис, требуя, чтоб она завтра же брала быка за рога, потому что работа у Миши опасная и мало ли что, а тут сама судьба послала... И отвертеться от Дениса и этой судьбы не будет никакой возможности. Что заставит её принять на много лет это рабство? Только ли жажда владеть Денисом - ибо раб, в котором господин нуждается, - господин своего господина. Но только ли это? Или остатки комплекса вины перед Денисом атавизм той, взаправдашней жизни? Так или иначе - копание в уголовных делах, архивах, судебные заседания, беседы с заключёнными, командировки в колонии будут наиболее отрадными моментами этой игры. А затем расстановка в уме фигурок, обдумывание игры на сто ходов вперёд, тоже, вроде бы, вполне преодолимое. Но как по-прежнему будут каждый раз страшить эти атрибуты казни - письменный стол, машинка и бумага! Белый чистый лист бумаги - она возненавидела белый цвет. Пусть она каждый раз уговаривала себя, что это не настоящая казнь, что та уже давно состоялась, и не надо протыкать пером сердце и писать кровью или корчиться под красным карандашом Хана, надо лишь профессионально зафиксировать ею же разыгранную партию... Но каждый раз она оттягивает этот момент, мечтая о землетрясении. Так она будет из-под палки играть в Денисову игру /впрочем, единственно приемлемую именно своей отрицательной условностью/. Вернее, безусловностью. Уголовно наказуемое зло - воровство, насилие, убийство не нуждалось в дополнительном легковесном морализаторстве. Установить, кто убийца, а не проповедовать, что убивать нехорошо. Здесь лучше Достоевского с его Раскольниковым не скажешь. Иоанну устраивала в детективной теме именно возможность спуститься в подземелье с его АНТИЗАКОНАМИ, приняв эти антизаконы, как данность. Прочие темы, требующие той или иной жизненной концепции, Правды, были полностью неприемлемы. У этой Иоанны не было никакой положительной опоры, она, как Сократ, знала лишь то, что ничего не знает. Всё не имело смысла, да и что такое смысл? Конец света у каждого свой, он наступает с индивидуальной смертью, и смысл может быть лишь в персональном конечном "Зачем?" Раньше она верила, что родилась для того, чтобы нечто сказать людям. Теперь ей сказать было нечего. Все дороги человеческой жизни, о которых все вокруг часто горячо спорили - то шепотом, то вкрик /назад-вперёд, направо-налево, западная демократия или восточный деспотизм/ - её одинаково устраивали и не устраивали, теперь её скромное понятие о счастье утвердилось через "не". Счастье - это когда не болит нога /зуб, глаз, сердце, живот/, когда нет пожара, когда исправно работает холодильник, когда, здоров Филипп и Денис ни с кем не пугается, когда нет войны... "По чёрному следу"... Вместе со своим героем, советским суперменом Павлом Кольчугиным, умным, бесстрашным и бесстрастным жрецом факта в первых сериях, от серии к серии хладнокровно спускающимся в подвал, в подземелье с его антизаконами... Тот же игрок, выслеживающий в подземном лабиринте очередного оборотня, срывающий с него маску и снова кидающийся в подвал кто кого? Подвал - это антимир, туда ведут чёрные следы, но, заглянув в его бездну, можно увидеть своё искажённое / или подлинное?/ отражение. Это попираемая нашими ногами грань, доски пола, отделяющие подвал от неподвала, порой прозрачна и таинственна, здесь отрицательные величины являются продолжением положительных и наоборот. Может быть, именно этот вывод явился Денисовым кредо, если у него вообще было кредо, но это была его игра, и ничего тут не попишешь. Многоликая мистерия подвала, стихия-подполье с оборотнями, змеями, крысами и ещё какими-то странными обитателями, холодными, скользкими и белесыми, из которых порой прорывается волшебно-положительная изнанка, вроде русой косы царевны вокруг безобразной лягушечьей головы. Денис будет прекрасно ориентироваться в этом подземелье человеческого падения, его светлые глаза будут великолепно различать оттенки кромешной тьмы, и сам он, вечная мерзлота, - проникать всё глубже в недра зла, не содрогаясь от его ледяного беспредела. Если у каждого действительно есть своя стихия огонь, вода, земля, воздух, - то стихией Дениса было подземелье. Здесь, внизу, он был вне досягаемости, в подземелье он парил над всеми, над правыми, левыми и сиюминутными, он, как никто, умел подать демоническую романтику беспредела, всех этих сталактитов и сталагмитов, застывших, как в музее мадам Тюссо. Белого отпечатка руки на чёрной стене или чёрных следов на белом снегу. А ключ от подземелья будет у неё. Это за её упырями, её оборотнями и нетопырями будут гоняться Денис с Павкой Кольчугиным, это она будет угадывать своё отражение в чёрном зеркале подполья. И оно будет, наверное, единственно подлинной реальностью той игры. Ибо лишь вкусивший от древа познания добра и зла способен видеть и различать зло, это дано лишь тому, в ком живёт ядовитый плод греха. И чем больше удаётся раскопать чёрную бездну, тем глубже она в тебе.

ПРЕДДВЕРИЕ

"Мы имеем все условия, необходимые для того, чтобы добиться в ближайшем будущем ежегодного производства зерна в размере 7-8 миллиардов пудов." /И. Сталин/ "Дело животноводства должны взять в свои руки вся партия, все наши работники, партийные и беспартийные, имея в виду, что проблема животноводства является теперь такой же первоочередной проблемой, какой была вчера уже разрешённая с успехом зерновая. Нечего и доказывать, что советские люди, бравшие не одно серьёзное препятствие на пути к цели, сумеют взять и это препятствие". /И. Сталин/ "Дружба между народами СССР - большое и серьёзное завоевание. Ибо пока эта дружба существует, народы нашей страны будут свободны и непобедимы. Никто не страшен нам, ни внутренние, ни внешние враги, пока эта дружба живёт и здравствует". /И. Сталин/ "У нас принято болтать о капиталистическом окружении, но не хотят вдумываться, что это за штука - капиталистическое окружение. Капиталистическое окружение - это не пустая фраза, это очень реальное и неприятное явление... это значит, что имеется одна страна, Советский Союз, которая установила у себя социалистические порядки, и имеются, кроме того, много стран, - буржуазные страны, которые продолжают вести капиталистический образ жизни и которые окружают Советский Союз, выжидая случая для того, чтобы напасть на него, разбить его или, во всяком случае - подорвать его мощь и ослабить его. Взять, например, буржуазные государства. Наивные люди могут подумать, что между ними существуют исключительно добрые отношения, как между государствами однотипными... На самом деле отношения между ними более чем далеки от добрососедских отношений. Доказано, как дважды два четыре, что буржуазные государства засылают друг к другу в тыл своих шпионов, вредителей, диверсантов, а иногда и убийц, дают им задание внедриться в учреждения и предприятия этих государств, создать там свою сеть и "в случае необходимости" - взорвать их тылы, чтобы ослабить их и подорвать их мощь. Так обстоит дело в настоящее время. Так обстояло дело и в прошлом. Спрашивается, почему буржуазные государства должны относиться к советскому социалистическому государству более мягко и более добрососедски, чем к однотипным буржуазным государствам? Почему они должны засылать в тылы Советского Союза меньше шпионов, вредителей, диверсантов и убийц, чем засылают их в тылы родственных им буржуазных государств? Откуда мы это взяли? Не вернее ли будет, с точки зрения марксизма, предположить, что в тылы Советского Союза буржуазные государства должны засылать вдвое и втрое больше вредителей, шпионов, диверсантов и убийц, чем в тылы любого буржуазного государства?" /И. Сталин/ "Сталин - представитель национал-социалистического империализма, мечтающего уничтожить Запад в его твердынях... Сталин - представитель новой безымянной волны в партии, сделавшей жестокую и черновую работу революции". /Дмитриевский, советский дипломат-невозвращенец / "Двойственность проходит через всю политику Сталина. Фазу этой двойственности составляет нерасчленённая мысль, которая никогда не доводит своих выводов до конца и сохраняет за собой возможность соглашаться и с той и с другой стороной. Этот органический оппортунизм мыслей Сталин делает сознательным орудием в борьбе. Он не додумывает и не договаривает свои мысли до конца. У него нет потребности к систематической оценке обстановки. Он не торопится. Он выжидает. Он полусоглашается с одними и другими, пока не созреет обстановка для окончательного решения или не вынуждает его занять позицию". /Лев Троцкий/ "Сталин - маньяк интриги. Он обожает создание закулисных интриг и комбинаций, - и лучшие моменты его жизни связаны с титанической борьбой против Ленина и Троцкого". /Беседовский/ "В большинстве своём это были враждебные или полувраждебные организации, которые лавировали до поры до времени, стараясь извлечь для себя выгоды из смены режима. В этих переговорах с мусульманами и белорусами Сталин был как нельзя более на месте. Он лавировал среди лавирующих, отвечал хитростью на хитрость и вообще не давал себя одурачить. Именно это качество ценил в нём Ленин". /Лев Троцкий/ "Ленин в тесном кругу, возражая против назначения Сталина генеральным секретарём, произнёс свою знаменитую фразу: "Не советую, этот повар будет готовить только острые блюда". Какие пророческие слова!" /Лев Троцкий/ "Вы думаете, - говорил Каменев, - что Сталин размышляет сейчас над тем, как возразить вам по поводу вашей критики? Ошибаетесь. Он думает о том, как вас уничтожить, сперва морально, потом, если можно, и физически. Оклеветать, организовать провокацию, подкинуть военный заговор, подстроить террористический акт. Поверьте мне, это не гипотеза; в тройке приходилось быть откровенными друг с другом, хотя личные отношения и тогда уже не раз грозили взрывом. Сталин ведёт борьбу совсем в другой плоскости, чем вы. Вы не знаете этого азиата..." /Лев Троцкий/ "Лётчику-испытателю тов. В. Коккинаки! Поздравляю с достижением международного рекорда высоты на двухмоторном самолёте с коммерческим грузом в 500 килограммов. Крепко жму вашу руку. И. Сталин". "Герою Советского Союза тов. Молокову: Поздравляю с успешным проведением замечательной работы по установлению воздушных путей Арктики. Желаю вам новых успехов. Жму руку. И. Сталин". "Мадрид. Товарищу Хозэ Диас: Трудящиеся Советского Союза выполняют лишь свой долг, оказывая посильную помощь революционным массам Испании. Они отдают себе отчёт, что освобождение Испании от гнёта фашистских реакционеров не есть частное дело испанцев, а - общее дело всего передового и прогрессивного человечества. Братский привет! И. Сталин".

СЛОВО АХА О ЗАМЫСЛЕ:

Отец Небесный и дети, то есть всякая на обоюдную радость сотворённая Им тварь. Часть сотворённого прежде мира духов отпала от Дома Отца во тьму внешнюю. Где нет Жизни, Света, Тепла, Любви, Истины и Смысла. Тьма внешняя - торжество зла, пребывание вне Бога, отсутствие Бога. Населившие тьму падшие ангелы, сотворённые "по образу и подобию", бессмертны и воплощают в себе бессмертное необратимое зло. Человек, в отличие от духовного мира, имеет плотское, "из праха" тело, которое в случае ухода из Дома, отпадения от Бога, становилось смертным. Человек не может, в отличие от духов, существовать на земле без плоти, тем более, быть свободным. Его тоже бессмертная душа, лишённая плоти, становится во тьме внешней неким замкнутым на себя ЭГО, лишённым свободы самосознанием, которое становится безусловной добычей демонов. Вечный страшный сон, полный тоски по утраченному Отчему Дому. Возможность ухода из Дома с наследством, отделения от Отца - дар Свободы, атрибут нашего богоподобия, право решения своей судьбы в вечности. Это обязательная часть Замысла - возможность ухода из Дома. Но человек не был низвергнут во тьму внешнюю, где сразу стал бы добычей падших духов. В результате величайшей милости Божией его плоть стала смертной, а он был изгнан на землю, то есть ему было даровано ВРЕМЯ, ИСТОРИЯ. История - это дробление когда-то единой богочеловеческой души во имя возрастания человечества из детства в юность, зрелость и старость и в этом сложном процессе отбора - восстановления Нового Адама в пригодном для жизни в Доме Отца Образе. Временное пребывание в изгнании на земле и смертное тело ветхого Адама дали Творцу возможность пропустить все клетки богочеловечества через горнило земных искушений и испытаний, дать каждому человеческому "Я" возможность, шанс вернуться добровольно в Отчий Дом или остаться извне, на чужбине, решив свою судьбу в вечности. Вернувшиеся будут навеки пребывать в Отчем Доме, из них как бы будет состоять единое богочеловеческое тело преображённого Нового Адама. Смертность, временность плоти - величайшее благо, дар Божий. Возможность скинуть ветхую одежду, ветхую грешную жизнь, отвергнуть старые мехи и возродиться в новом качестве, в едином, уже снова бессмертном богочеловечестве, прошедшем огненное горнило выбора, отсева, испытаний, закалки на прочность, подобно высококачественной стали... Не случайно Иосиф так любил слово "сталь". Он любил слова "свет" и "сталь". Ты взыскана судьбою до конца: Безумием заквасил Я сердца И сделал осязаемым твой бред, Ты - лучшая! Пощады лучшим - нет!

В едином горне за единый раз Жгут пласт угля, чтоб выплавить алмаз. И из тебя, сожжённый Мой народ, Я ныне новый выплавляю род! - Не мог снова не процитировать Максимиллиана Волошина, - сказал AX, - уж очень к месту. Итак, смерть первая - всего лишь удар гонга. Бой окончен, ты ждёшь решения Судии, своей участи. Победил ты, спасся или проиграл? "Суд же состоит в том, что свет пришёл в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы". /Иоан. 3, 19/ Будет ли тебе даровано новое бессмертное преображённое тело, или лишь тьма в тебе, которая соединится с тьмою внешнею? Останется лишь бессмертное "Я", самосознание, страшный сон о несостоявшемся блаженном Бытии, о Замысле, который ты не осуществил. Смерть вторая и окончательная, вечное пребывание во тьме внешней замкнутого на себя, несостоявшегося, непригодного для Отчего Дома "Я". Но кто, кроме святых, спасётся в "лежащем во зле" мире? Реален ли Замысел, если не сказать "непосилен"? Подвиг Спасителя, Бога-Сына, сошедшего на землю в естестве человека, во плоти смертной, подвергшегося всем возможным земным страданиям и испытаниям вплоть до мучительной и унизительной смерти разрешает это недоумение. Сошествие Бога на землю, выход Его навстречу каждому зовущему Истину величайший акт милости, любви и смирения во имя восстановления преображённого человечества... Бог послужил твари - невероятно! Он, Вечный, Безгрешный, Всесильный, послужил человеку - слабому, корыстному, лживому, лукавому, тленному... Солнце уместилось в свечу, стало свечой, чтобы вспыхнуть и в муках сгореть за людей, и растопить миллионы живущих, живших и ещё не родившихся душ своим огнём, искупить их мистически, таинственно Своей Божественной Кровью. Стать особой сокровенной Дверью в Доме Отца, куда может войти каждый, добровольно отказавшийся от ветхой одежды чужбины, от ветхого самосознания, не пригодных для Царства. Он приходит к Двери смиренно, в рубище истлевшем и смрадном, где Господь Огонь, пожигающий зло Великой Своей жертвенной Любовью, имеет власть сжечь у Двери ветхие небрачные одежды блудных безумных детей Своих, протянувших к Нему руки... Обрядить в божественный белый наряд и пропустить в Дом Отчий. Он - Дверь. Он соединил наше "Я", а вернее, первоначальный план, Образ, Замысел нашего "Я", ибо у нас самих ничего пригодного для Царствия, как правило, нет, - соединил нас с божественной природой Своей по свободной воле и молитве нашей. Лишь только Им мы, слабые и порабощённые землёй, прахом можем войти в Дом Отчий. Лишь только Им обрести Жизнь.

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1935г. Участие в работе 16 Всероссийского съезда Советов. Избран членом ВЦИК. Участвует в работе VII Всесоюзного съезда Советов. Избран членом президиума ЦИК и председателем Конституционной комиссии. Участие в работе 2 Всесоюзного съезда колхозников-ударников. Участие в совещании работников железнодорожного транспорта. Речь в Кремле на выпуске слушателей военных академий. Речь на торжественном заседании, посвящённом пуску метрополитена. Председатель на заседании пленума Конституционной комиссии. Участие в работе 7 конгресса Коминтерна. Речь на приёме в Кремле работников железнодорожного транспорта. Речь на приёме в Кремле колхозниц-ударниц свекловичных полей. Участие в работе 1 Всесоюзного совещания стахановцев промышленности и транспорта. Речь на первом Всесоюзном совещании стахановцев. Речь на совещании передовых комбайнёров и комбайнёрок СССР. Речь на совещании передовых колхозников и колхозниц Таджикистана и Туркменистана. Участие в совещании передовых колхозников и колхозниц Узбекистана, Казахстана и Кара-Калпакии. Участие в совещании передовиков урожайности по зерну, трактористов и машинистов молотилок. "Под Москвой на огромных участках земли возводятся роскошные правительственные дачи со штатом охраны. На них трудятся садовники, повара, горничные, специальные врачи, медсестры - всего до полусотни человек прислуги - и всё это за счет государства. Персональные спецпоезда, персональные самолёты, персональные яхты, множество автомобилей, обслуживающих руководителей и членов их семей. Они практически бесплатно получают все продукты питания и все предметы потребления. Для обеспечения такого уровня жизни в Америке нужно быть мультимиллионером". /Свидетель коминтерновец Е. Варга./ "Когда отца после смерти Сталина отстранили от власти, мы должны были тотчас освободить квартиру и госдачу и с изумлением обнаружили, что у нас нет даже своей мебели - всё оказалось государственное." /Свидетель дочь Кагановича/ Свидетель Леон Фейхтвангер: "Он взволновался, когда мы заговорили о процессе троцкистов. Рассказал подробно об обвинении, предъявленном Пятакову и Радеку, материал которого в то время был ещё неизвестен. Он говорил о панике, в которую приводит фашистская опасность людей, не умеющих смотреть вперёд... Сталин немного посмеялся над теми, кто, прежде чем согласиться поверить в заговор, требует предъявления большого количества письменных документов; опытные заговорщики, заметил он, редко имеют привычку держать свои документы в открытом виде. Потом он заговорил о Радеке, - писателе, наиболее популярной личности среди участников второго троцкистского процесса,  говорил он с горечью и взволнованно; рассказывал о своём дружеском отношении к этому человеку. "Вы, евреи, - обратился он ко мне, - создали бессмертную легенду, легенду об Иуде." Как странно мне было слышать от этого обычно такого спокойного, логически мыслящего человека эти простые патетические слова. Он рассказал о длинном письме, которое написал ему Радек и в котором тот заверял в своей невиновности, приводя множество ложных доводов; однако на другой день под давлением свидетельских показаний и улик Радек сознался".

* * *

И чем больше удаётся раскопать чёрную бездну, тем глубже она в тебе. А жизнь будет бить ключом. После университета - неожиданная победа на творческом конкурсе и два года учёбы на Высших Сценарных Курсах. Начало шестидесятых, занятия в Доме Кино, по нескольку просмотров в день шедевры мирового и отечественного кинематографа, лекции Ромма, Шкловского и Ландау, напротив - дом Литераторов, прекрасная кухня, в обоих домах семь коньячных точек, творческие семинары в Болшево и Репине, молодая, подающая надежды литературная и киноэлита со всего Союза, впоследствии не только мастера слова и экрана, но и сливки будущей "перестройки" демократические, националистические, умеренно-косметические. Но тогда никакие такие перестройки и не грезились, будет просто оттепель, хоть уже и подмораживало, но не очень, светская советская жизнь будет бурлить, и золушка Яна, продолжая принимать окраску элитарной окружающей среды, обрастёт новыми сведениями, именами, манерами и вкусом. Первоначальный восторженный шок от "настоящего" серьёзного кино быстро пройдёт. Чем более будет лента "настоящей и серьёзной", тем острей проявится ощущение некоей подмены, обмана, вызывающего ещё более сильную жажду, бередящего неосознанную тоску, от которой она будет убегать на чердак Дома Кино, где такие же, как она, объевшиеся киноклассикой слушатели курсов будут в азарте играть на, по тем временам, шикарную стипендию в покерные кости - настоящая эпидемия, чума, занесённая молодыми дарованиями с Кавказа в элитарные стены Дома Кино. Будет она убегать и от психов-убийц, от крови, секса, так и не став ни профессионалом, ни киногурманом, разделяя здоровые вкусы ребят с юга, предпочитающих вестерн, комедию и грохот игральных костей в стаканчике под ладонью. Однажды их застанет за этим постыдным занятием Михаил Борисович, директор курсов и бывший разведчик: "Боже мой, а я-то хлопочу, выписываю, изыскиваю средства... Такие фильмы... Днём с огнем... Ну ладно они. Но ты, Яна!" Он будет действительно смертельно обижен, и тогда Яна спасёт всех. Подойдя к нему, дрожащему от негодования, и поцеловав в холодную старческую щёку: - Мы больше не будем, Михаил Борисович. И с изумлением поймёт, что этот элегантный, даже, пожалуй, рафинированный седой джентльмен, прошедший Бог знает какие воды, огни и трубы - ребёнок. Она смотрела, как он оттаивает, успокаивается, и видела лишь трогательного ребёнка, и готова была заплакать от стыда. - Чтобы в зал,.. сейчас же, - пробормочет он, исчезая в прямоугольнике чердачной двери. Как табун прогрохочут вниз по лестнице южане, а Яна, осторожно ковыляя следом на ненавистных "шпильках" /в Доме Кино приходилось следовать моде/, будет силиться понять, почему аналогия с "беззащитным ребёнком" так её растрогала. Её Филипп - самый что ни на есть ребёнок, но никогда она, мать, не чувствовала в нём этой трогательное обезоруживающей беззащитности. Это был маленький всесильный деспот, всегда знающий, чего хочет, хитрый интриган, умело стравливающий мать с бабушкой, которая после внезапной кончины Градова-старшего и уже не в силах взнуздать Градова-среднего, возьмётся за Градова-младшего. Впрочем, неизвестно было, кто за кого возьмётся. Всё же её батисфера будет иногда давать трещину. Нежданно-негаданный поворот ключа неведомой рукой, и во внезапной тишине останавливается рулетка, сердце ноет сладко и тревожно, и глаза на мокром месте, у неё, такой непробиваемой на слезы. Равнодушная к улыбке Джоконды, она обольёт слезами улыбку Кабирии, "Колокол" в "Андрее Рублёве" и финал одного из самых беспросветных документальных фильмов "Собачий мир". Обнаружит с удивлением, что как и эти дикари из "Собачьего мира", строящие макеты самолётов в надежде, что пролетающие в небе стальные птицы спустятся к ним, она, как мама и Кабирия, продолжает ждать чуда и глубоко уверена какими-то тайниками души, что оно случится непременно. Она не знала, что это будет за чудо, оно просто манило белым воздушным змеем, белым письмом от отца, белой печатью, как в том детском сне. Полёт в золотисто-голубой свет. В остановившееся время. Странно, но она ещё будет знать этим сокровенным знанием, что самые важные дела, ежедневные и перспективные, вовсе не так важны, а важно именно это ожидание, которое и есть сама Яна, а вовсе не то, что Яна говорит и делает. И коли она понимает, что всё плохо, значит всё хорошо, надо только... Вот на этом "надо только" след в чудо обрывался, щели батисферы затягивались тиной и ракушками, время текло в какой-то мелкой мельтешне, в благополучно-суетном разнообразном однообразии... От серии к серии, от худсовета к худсовету, от ритуальных просмотров к вечеринкам и престижным спектаклям, и ни от чего невозможно отказаться. Эти бесконечные "надо"... Надо отправлять Филиппа со свекровью в Евпаторию, надо устраивать его в спецшколу, нужна путёвка в дом творчества, то с Денисом, то ей одной, нужно лекарство, нужно оформить больничный, и ещё какие-то магазины, мастерские, ателье, прачечные, запчасти, тысячи крупных, средних и мелких "надо". Взрослел Филипп, старела свекровь, да и они с Денисом не становились моложе. То разгоралась, то затухала тайная меж ними война самолюбий, снова и снова побеждённая победительница Иоанна плелась, как на плаху, к письменному столу, обрастая годами, делами и сериями, и их герой, Павка Кольчугин, он же Антон Кравченко, супермен, идол молодёжи, особенно девчонок, будет одну за другой хоронить своих трагически погибших невест, ибо женатый символ пошлость, нонсенс. Он должен принадлежать всем, не принадлежа никому. Чем страшней и глубже будет зарываться Иоанна в недра криминального подполья, тем чаще её будут журить братья по перу, что хватит пахать в неграх у Градова, всех денег всё равно не заработаешь, пора браться за настоящую литературу и писать нетленки - ведь у неё талант! Про этот свой талант она будет слышать всю жизнь. Таинственный источник из глубин её "Я", прежде бьющий весело, неудержимо, щедро, потом пересохший, потом превратившийся во мрачный тёмный омут, глубины которого и пугали и манили. Иногда она казалась себе самой переполненной до краёв этой зловещей, властно рвущейся в бытие тьмою, она в страхе кидалась от письменного стола в водоворот светско-советской жизни. Тьма, казалось, пересыхала, но плотина из суеты была недолговечной, горькое ядовитое зелье снова поднималось до краёв, выплёскивалось через край. Источник безводный, источник отравленный, не утоляющий жажду - какая разница? Вода непригодна для питья, вот и всё, - единственное, что она твердо знала. Вот чем был теперь её талант. Она знала, что не должна писать каким-то тем же таинственным глубинным ведением, и только Денис мог её принудить снова и снова нарушать табу. Да, она была у него "негром" и не претендовала ни на что большее. Она ненавидела этот свой проклятый талант, без которого, возможно, смогла бы жить, как все - семьёй, детьми, просмотрами, вечеринками, трёпом, Пицундами, загранками, вместо того чтобы чувствовать себя то мертво пересохшей, то изнасилованной, то переполненной ядом. Счастье - это когда не болит зуб, или глаз, или голова, когда здоров Филипп, когда Денис принадлежит ей, когда наконец-то, починен холодильник, когда удаётся достать лобовое отекло и можно забыть про пишущую машинку. Просто навсегда сунуть в футляр и спрятать под шкаф от Филиппа, который, играя в войну, стучал по клавиатуре, изображая пулемёт. Странно, но будет казаться, что именно в ожидании чего-то - подлинность, реальность. А жизненный процесс - игра. Иногда мучительная, иногда приятная, иногда надоевшая до зевоты, в которой она участвовала будто по инерции, под наркозом, внутренне чувствуя себя втянутой в некое пустое недостойное "бремяпровождение". Но поскольку игра эта и называлась жизнью, в неё приходилось играть всем. Не её игра и не её мир, она более не чувствовала в нём укоренённости. Что-то оборвалось в кабинете у Хана, она была теперь инопланетянкой, чужой всему и всем, причём другие модели жизни, о которых окружающие мечтали и спорили, всякие там западные, демократические, потребительские вызывали в ней ещё большую зевоту. Всё упиралось в пресловутое "ЗАЧЕМ?" Не стоят того потребности, чтобы из-за них лезть из кожи вон. Штольцу она предпочитала Обломова, жаль только, что не было у неё Захара. Она как-то сразу и давным-давно многое поняла ещё в юности, в пятидесятых, поняла, что тут ничего нельзя понять. История России была для неё мистерией, происходящее вокруг всё более напоминало театр абсурда, диссиденты вызывали недоумение. Неужели они не понимают, что мир, где немощный старец в течение нескольких часов невесть что несёт огромному залу вполне здоровых людей, и те покорно слушают и рукоплещут, а ещё миллионы сидят у телевизоров и посмеиваются, но, придя назавтра на работу, тоже рукоплещут, - такое общество иррационально. И даже если отрубить у дракона голову, сразу же вырастет новая, ещё похлеще, и полоснёт огнём, и вместо "Стой!" заорёт "Ложись!", и неизвестно, что лучше. Побывав несколько раз "за бугром" на кинофестивалях и по приглашению /у Дениса было много друзей еще с той поры, когда Градов-старший находился в загранкомандировке по долгу службы/, Яна всюду мгновенно адаптировалась она легко принимала окраску и температуру окружающей среды, впитывая манеру поведения, жесты, интонации, начиная болтать на чужом языке едва ли не на следующий день по прибытии, вызывая зависть Дениса и соотечественников. Её принимали за кого угодно, только не за русскую, она могла бы жить везде, везде приспосабливалась, не пуская корни, оставаясь чужой, как и у себя дома. Но она не любила путешествовать, обострённо чувствуя мистическую опасность перемещения в пространстве и времени. Неукоренённость в повседневной реальности дает ощущение призрачности, ненадёжности бытия, связи с ней себя и других. Жизни и судьбы человеческие будут представляться хрупкими, подвешенными на волоске над бездной, она будет вечно ждать от жизни неприятностей, с ужасом наблюдая, как они случаются с другими. Мир был чужим, враждебным и опасным, неизбежные страдания в нём представлялись бессмысленными на фоне конечной стопроцентной смертности. Камера смертников с неизбежным исполнением приговора для каждого. Как можно здесь уютно устраиваться и развлекаться, любить мир, почитая за некое абсолютное благо? Особенно в этом преуспели "за бугром". Роскошный пир во время чумы, самозабвенное апокалиптическое гурманство, изощрённейшие способы самоугождения, блюда на все вкусы - от омаров и голого зада до всяких там изысканных гарниров из нот, па, реплик, кадров, строчек, рифм неизменно вызывали у неё жалостливую мысль о всеобщем безумии. Или они не слышат постоянного стука тележки? Как им удаётся заглушить его этими бесконечными карнавалами, шествиями, фейерверками и оркестрами? Или безумна она, ничем не умеющая толком наслаждаться, в любом земном напитке чувствующая смертельно-горький привкус яда? Больна и безумна. Для которой мир - наказание и заточение, камера с разбросанными вокруг игрушками, машинально перебирая которые она безуспешно пытается понять - "Зачем?" И лишь иногда в этом ворохе красок, нот, реплик, па, кадров и рифм, красивых и безобразных, отвлекающих, пугающих и развлекающих игрушек попадаются иные слова и звуки, невозможные, как цветы на снегу, как пожатие руки через пропасть, как тайное послание с воли - помню, люблю, жду... И душа, будто подчиняясь неведомому коду, оживала, отзывалась мгновенными слезами, теми же: "помню, люблю, жду", и этот пароль не был заученным, он вообще шёл не от головы, даже не от сердца, она вообще не успевала ни подумать, ни почувствовать, она отзывалась неожиданным теплом, как живая ткань на градусник. И Денис раздражался и недоумевал, когда она, утаскивая его с какого-либо престижного фильма или концерта, вдруг застывала в проходе, останавливалась у выхода. "Ты иди, я сейчас..." А "сейчас" длилось и длилось, и он, уже одетый, томился в гардеробе с её шубой, пока она, наконец, не появлялась - со странной блуждающей улыбкой и размазанной вокруг глаз тушью, никогда не умеющая толком объяснить, что там было "такого". И он знал, что теперь бесполезно тащить её в гости, и, сам сев за руль, вёз домой, И если, как обычно, передразнивал её оцепенение, пытаясь расшевелить, она могла выкинуть что-либо непредсказуемое и соглашалась на многое, лишь бы он от неё отвязался, иногда без боя сдавая важнейшие завоёванные позиции в извечной меж ними войне.

ПРЕДДВЕРИЕ

"Сталин видит перед собой грандиознейшую задачу, которая требует отдачи всех сил даже исключительно сильного человека, а он вынужден отдавать очень значительную часть своих сил на ликвидацию вредных последствий блестящих и опасных причуд Троцкого... Троцкий всеми своими речами, писаниями, действиями, даже просто своим существованием подвергает опасности его, Сталина, дело... Великий организатор Сталин, понявший, что даже русского крестьянина можно привести к социализму, он, этот великий математик и психолог, пытается использовать для своих целей своих противников, способностей которых он никоим образом не недооценивает. Он заведомо окружил себя многими людьми, близкими по духу Троцкому. Его считают беспощадным, а он в продолжение многих лет борется за то, чтобы привлечь на свою сторону способных троцкистов, вместо того чтобы их уничтожить, и в упорных стараниях, с которыми он пытается использовать их в интересах своего дела, есть что-то трогательное". "Объяснять эти процессы - Зиновьева и Радека - стремлением Сталина к господству и жаждой мести было бы просто нелепо. Иосиф Сталин, осуществивший, несмотря на сопротивление всего мира, такую грандиозную задачу, как экономическое строительство Советского Союза, марксист Сталин не станет, руководствуясь личными мотивами, как какой-то герой из классных сочинений гимназистов, вредить внешней политике своей страны и тем самым серьёзному участку своей работы". /Леон Фейхтвангер/. Свидетель Зиновьев. "Заявление следствию": "Я был искренен в своей речи на XVII съезде... Но на деле во мне продолжали жить две души... Мы не сумели по-настоящему подчиниться партии, слиться с ней до конца... мы продолжали смотреть назад и жить своей особой душной жизнью, всё наше положение обрекало нас на двурушничество... Бывшие мои единомышленники... голосовали всегда за линию партии, а промеж себя преступно продолжали говорить... враждебно к партии и государству... И хотели мы этого или нет, мы оставались фактически одним из центров борьбы против партии и её великой работы... С первого допроса я страстно возмущался, что я могу быть смешиваем с негодяями, дошедшими до убийства Кирова. Но факты - упрямая вещь. И узнав из обвинительного акта против ленинградского центра все факты, я должен был признать морально-политическую ответственность бывшей ленинградской оппозиции и мою лично за совершившееся преступление..." "Теперь, когда мутная волна фашизма оплёвывает социалистическое движение рабочего класса и смешивает с грязью демократические устремления лучших людей цивилизованного мира, новая конституция СССР будет обвинительным актом против фашизма, говорящим о том, что социализм и демократия непобедимы". И. Сталин. "Нужно всемерно усилить и укрепить нашу Красную Армию, Красный флот. Красную авиацию, ОСОАВИАХИМ, нужно весь наш народ держать в состоянии мобилизационной готовности перед лицом опасности военного нападения, чтобы никакая "случайность" и никакие фокусы наших внешних врагов не могли застигнуть нас врасплох". И. Сталин. "За процветание той науки, которая не отгораживается от народа, не держит себя вдали от народа, а готова служить народу, готова передать народу все завоевания, науки, которая обслуживает народ не по принуждению, а добровольно, с охотой". Тост И. Сталина на приёме в Кремле.

СЛОВО АХА О СЛОВЕ:

"В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Всё через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нём была жизнь, и жизнь была свет человеков; И свет во тьме светит, и тьма не объяла его". /Иоан 1,1,3-5/ Слово - величайший дар Творца человеку, сотворённому "по образу и подобию Божию". Словом можно творить действительность - возводить и разрушать, врачевать и убивать, спасать и развращать, словом можно воевать на стороне Слова или тьмы, лжи. Ибо слово - самое мощное оружие массового уничтожения или спасения. Именно Слово творило мир, и именно те, кого Небо одарило словом, призваны творить Царствие "внутри нас" и преображать действительность "лежащего во зле" мира согласно Замыслу. "Отвергающий Меня и не принимающий слов Моих имеет судью себе: слово, которое я говорил, оно будет судить его в последний день". /Иоан. 12, 48/ Это прекрасно понимал Иосиф, назвавший писателей "инженерами человеческих душ". "Вы производите нужный нам товар. Нужнее машин, танков, самолётов - души людей..." Так называемый "метод социалистического реализма" /отображение действительности в её "революционном развитии"/ - не так уж смешно и нелепо. Как писал Александр Сергеевич: "Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман". ВОЗВЫШАЮЩИЙ, то есть зовущий к высокой истине, в Небо, помогающий преодолеть "свинцовую мерзость бытия". Разве не есть сама история БОГОЧЕЛОВЕЧЕСТВА, вызревающего, формирующегося в человечестве, восходящей, революционной, в отличие от "нисходящей" истории ветхого человечества, ведущей во тьму внешнюю, вторую и окончательную смерть? Из праха в прах... То есть это никакая не лакировка действительности, а мечта, идеальный проект. Путь, по которому следует идти. Пусть так не бывает, но так ДОЛЖНО быть. Образец "лакировки" - фильм "Кубанские казаки". Ну и чему плохому он научил народ, который валом валил, по нескольку раз смотрели, стосковавшись по мечте. И до сих пор смотрят, наглотавшись современной "горькой правды", после которой разве что повеситься... Конечно, тянуть саночки "павшего мира" в гору, придумывать положительных героев редко кому удаётся. Даже талантливым, не то что конъюнктурщикам. Блаженны "талантливые конъюнктурщики", фильмы которых до сих пор смотрят, а песни поют, пробуждая в душах "разумное, доброе, вечное". Как же они должны быть благодарны Иосифу, ненавистной цензуре, пусть хлыстом, но отогнавших от геенны их рвущиеся туда души! Пусть под угрозой выстрела в спину, пусть из-за гонорара, но они воевали на стороне Света, а не тьмы. Критерий - плоды добрые... Стены Антивампирии были возведены, изгнаны волки внешние, обезвреживались внутренние. За основу новой идеологии был взят Замысел - спаянное, самоотверженное и бескорыстное восхождение семьи народов к Светлому Будущему, которое отличалось от Царствия разве что отсутствием веры в бессмертие, в посмертную великую награду за земной подвиг... Я уже говорил, что такое бескорыстное служение идее "Царства Свободы" без надежды на награду "там" не может не восхищать. Многие воины шли на смерть, противодействуя царству Мамоны, ничего не требуя взамен. Просто по велению сердца. А Господь, как известно, сказал: "Дай Мне, сыне, сердце твоё". Конструирование действительности "в её революционном развитии" - Иосиф требовал от своей интеллигенции помощи в этом великом деле. Где запугивая, где понукая, где подкупая, ибо это были обычные грешные люди, в основном, не верящие ни в Бога, ни в Замысел. В лучшем случае - подчиняясь "вписанному в сердце Закону", который во многом совпадал с официальной идеологией. Святых писателей было мало. Разве что "красный мученик" Николай Островский, под словами которого подписался бы любой "рождённый свыше": "Самое дорогое у человека - это жизнь, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать; "Вся жизнь и все силы отданы самому прекрасному - борьбе за освобождение человечества". Здесь, разумеется, говорится о революции против самого ЦАРСТВА БУРЖУАЗНОСТИ, а не той, где пролетарий, побеждая сам, становится "коллективным буржуа". Об освобождении от рабства у дурной материи: "Буржуа всегда раб. Он раб своей собственности и денег, раб воли к обогащению, раб буржуазного общественного мнения, раб социального положения, он раб тех рабов, которых эксплуатирует и которых боится. Он создал огромное материальное царство, подчинился ему сам и подчинил других... Буржуа имеет непреодолимую тенденцию создавать мир фиктивный, порабощающий человека, и разлагающий мир подлинных ценностей. Буржуа создаёт самое фиктивное, самое нереальное, самое жуткое в своей нереальности царство денег". Здесь Н. Бердяев говорит, разумеется, о царстве Мамоны, служение которому Господь поставил в непримиримое противоречие с Замыслом. О таком "освобождении человечества", за которое надо отдать жизнь, и говорит Николай Островский. Конструирование, сотворение грядущего Царства, "Светлого Будущего", как говорили и пели в сталинской Антивампирии... Опираясь на лучшее в человеке, на заложенные Богом таланты, на образ Божий в нём, на поиск Истины и Неба. На отвращение к игу дурной материальности и жажду освобождения духа. Так что же, запретить "чернуху"? Иосиф считал, что всё дело в позиции автора. Слово может, разумеется, отображать бессмыслицу, ужас, скуку и "свинцовую мерзость" бытия как болезнь, как грех, ведущий к духовной смерти. Но не упиваться грехом, не соблазнять им. "Я ассенизатор и водовоз, революцией мобилизованный и призванный", - писал Маяковский, "Слово - полководец человечьей силы. Марш! Чтоб время сзади ядрами рвалось".

"А что если я народа водитель И одновременно - народный слуга?" Здесь нет отступления от Замысла. Слово должно откапывать человека из-под завалов материальности, суеты и грехов, возвышать и звать к звёздам. Конструировать град грядущий, град-мечту, соответствующий Зову сердца. Это - россыпь новых идей, фантазий, предвидений, откровений, интуиции, прорыва в будущее, в Дом Отца. Это прежде всего - верная позиция, которую безошибочно различал Иосиф. Другое дело, что он не всегда мог называть вещи своими именами. Но главным для него было построение царства, противостоящего Мамоне. Служители искусства - сотворцы Всевышнего в великом деле Замысла, начиная от вторжения в "лежащий во зле" мир с разрушительно-созидательной программой Антивампирии. Свободы "от работы вражия", "дороги к солнцу от червя". Об этом ещё Некрасов писал: Где вы, - певцы любви, свободы, мира, И доблести? Век "крови и меча"! На трон земли ты посадил банкира, Провозгласил героем палача...

Толпа гласит: "Певцы не нужны веку!" И нет певцов... замолкло божество... О, кто ж теперь напомнит человеку Высокое призвание его? Итак, провозглашённый Иосифом метод "отображения действительности в её революционном развитии" вполне соответствовал высочайшей миссии, возложенной Небом на работников культуры, призванных довести до "широких масс" Замысел и слово Творца путём воздействия на чувства и разум, в отличие от священников, взывающих к духу и вере. Кстати, этот соцреализм насквозь идеалистичен и теократичен. Слово творит действительность, сознание определяет бытие. "Сейте разумное, доброе, вечное"... Иосиф, правда, добавлял: "и непримиримое к врагам". "Не думайте, что Я пришёл принести мир на землю; не мир пришёл я принести, но меч"; /Мф. 10, 33/ Иосиф отрицал "искусство для искусства", ибо чистое искусство - та же чисто душевная похоть. Соус без блюда. "Дурно пахнут мёртвые слова", - писал Гумилёв, имея в виду гнилые, пустые, праздные. " С кем вы, мастера культуры?" - вот что главное. Воины Антивампирии, Вампирии и пофигисты. Насмешка надо всем, цинизм - орудие сатаны. "Твори, выдумывай, пробуй", а не осмеивай. Служители культуры призваны возводить лестницу, ведущую народ в Светлое Будущее. Соцреализм с некоторой натяжкой можно было бы назвать "лестницей восхождения"... - Вавилонской башней?
– хихикнул АГ. - Вавилонская башня - попытка восхождения во грехе к Богу. Иосиф же провозгласил отделение церкви от государства и обязательное соблюдение основ христианской этики... - Особенно "Не убий!" - опять хихикнул АГ. Как говорил Иосиф - "Из номенклатурных яиц вылупились змеёныши..."

* * *

Вышинский: Чего же Троцкий требовал? Пятаков: Требовал проведения определённых актов и по линии террора и по линии вредительства,.. он поставил вопрос - это была середина 1934 года о том, что сейчас, с приходом Гитлера к власти, совершенно ясно, что его, Троцкого, установка о невозможности построения социализма в одной стране совершенно оправдалась, что неминуемо военное столкновение и что, ежели мы, троцкисты, желаем сохранить себя, как какую-то политическую силу, мы уже заранее должны, заняв пораженческую позицию, не только пассивно наблюдать и созерцать, но и активно подготовлять это поражение. Но для этого надо готовить кадры, а кадры одними словами не готовятся. Поэтому сейчас надо проводить соответствующую вредительскую работу. Помню, в этой директиве Троцкий говорил, что без необходимой поддержки со стороны иностранных государств правительство блока не может ни прийти к власти, ни удержаться у власти. Поэтому речь идёт о необходимости соответствующего предварительного соглашения с наиболее агрессивными иностранными государствами, такими, какими являются Германия и Япония, и что им, Троцким, со своей стороны, соответствующие шаги уже предприняты в направлении связи как с японским, так и с германским правительством. Пятаков: Примерно к концу 1935 года Радек получил обстоятельное письмо-инструкцию от Троцкого. Троцкий в этой директиве поставил два варианта о возможности нашего прихода к власти. Первый вариант - это возможность прихода до войны, и второй вариант - во время войны. Первый вариант Троцкий представлял в результате, как он говорил, концентрированного террористического удара. Он имел в виду одновременное совершение террористических актов против рада руководителей ВКПб и Советского государства, и, конечно, в первую очередь против Сталина и ближайших его помощников. Второй вариант, который был с точки зрения Троцкого более вероятным, - это военное поражение. Так как война, по его словам, неизбежна, и притом в самое ближайшее время, война прежде всего с Германией, а возможно с Японией, следовательно, речь идёт о том, чтобы путём соответствующего соглашения с правительствами этих стран добиться благоприятного отношения к приходу блока к власти, а, значит рядом уступок этим странам на заранее договорённых условиях получить соответствующую поддержку, чтобы удержаться у власти.