Чтение онлайн

ЛУНЕ

Но твердо знай, кто был однажды Унижен и повергнут в прах, Ещё с Мтцаминдой станет вровень И веру возродит в сердцах. Знаю я эти стихи, - проворчал АГ, - газета "Иверия", первая страница, 1895 год, под псевдонимом Сосело /Иосиф/ Не Пастернак. Хоть и вошли в хрестоматию. - Но согласись, что-то непохож наш подсудимый на социалиста - завистника, жаждущего перераспределения собственности в свою пользу... И на материалиста-безбожника не похож! Это скорее правдоискатель, романтик... - Ну, немного погодя у самого Иосифа таких правдоискателей-романтиков будет полный примус, - хмыкнул AT, - А в результате такое "мурло мещанина" выползет... При этих словах вдруг действительно выкатилось из-за кресел и закачалось над головой Яны нечто бритоголовое, в наушниках и со жвачкой, одним словом, "мурло". И прежде чем она успела испугаться, оказавшись внезапно в замкнутом пространстве "дремучих дверей" с разбитой или вывинченной кем-то дефицитной лампочкой, без единого окошка или щели, мама со своими чемоданами и рюкзаком выталкивает ее из тьмы на лестницу и бежит наверх за белеющим в ящике призраком никогда не написанного отцовского письма.

* * *

Это уже на всю оставшуюся жизнь. "Сходи за газетой" - будет просить она по нескольку раз в день. Через год, два, пять лет... Ей нужна будет не газета. Ключ от почтового ящика будет висеть на цепочке над ее кроватью, как распятие. Потом Яна оказалась в зимнем метельном дне. Взрослые степенно тянулись к клубу. Важно кивнув друг другу, стряхивали с плеч снег и проходили в зал, перегороженный потёртым зелёным плюшем. Они брали у сидящих за столиками агитаторов бюллетени, проходили к ящику, похожему на почтовый, только побольше, с двумя пальмами по бокам, и спешили опустить сложенные листки в щель ящика. А затем будто разом расслаблялся какой-то узел, связывающий прежде туго-натуго их движения, жесты, мышцы лица, голос, и там, за дверью, все начинали смеяться, шутить, громко разговаривать, размахивая руками. Лабиринт. Мгновения, минуты, часы. Яна просачивается сквозь его невидимые стены из одного мгновения в другое. Они, эти мгновения, перетасованы, как колода карт. Пока мама копается у столика, Яна крутится у таинственной плюшевой шторы, похожей на занавес в театре, куда мама её однажды водила. "Синяя птица" Метерлинка. Занавес для Яны означал сказку, чудо. Затаив дыхание, она заглядывает за край зелёного плюша, В полумраке крохотная комнатка - кабинка. Ничего особенного. Голый стол, стул, на столе - остро отточенный карандаш. Яна прокралась вдоль занавеса. Ещё одна такая же кабинка. - Ма, смотри, иди сюда! Мать хватает её за руку и тащит прочь, нарочито громко, виновато смеясь, как бы приглашая всех посмеяться вместе с ней. Мол, вы уж извините, что с неё возьмёшь, ребёнок! Вот что означает этот смех - Яна его хорошо знает. Так всегда бывает, когда она сделает или скажет нечто глупое, бестактное, неприличное. Мама подводит Яну к ящику, подаёт ей бюллетень. - Опусти. Сама опусти. И опять по её голосу, выражению лица Яна понимает, что если предыдущий её поступок был оплошностью, то теперь ей даётся почётное право его загладить. И она, став на цыпочки, суёт листок в щель, и в этот момент что-то вспыхивает, будто молния. Это фотограф Миша сфотографирует её для отчётной фотовитрины. Снимок будет висеть на стене в клубе, а им с мамой Миша так и не отпечатает дубликат, хоть и обещал. Но потом подарит сам снимок, мама повесит его на стене над отцовским письменным столом, а Яна, готовя уроки, будет сочинять всякие необыкновенные истории про таинственные кабинки за плюшевой занавеской. Про остро отточенный карандаш на столе, к которому нельзя прикасаться, не то... Это будут её первые сочинения. Из зала мама с Яной идут в фойе. Здесь танцы. Пальто, шапки, платки, валенки свалены на стульях, вдоль стен. На дамах /здесь, в основном, дамы/ яркие летние платья с короткими рукавами. В фойе холодно, дамы окоченели, особенно нетанцующие, голые руки в мурашках, но дамы крепятся, фасонят, притоптывают ногами в лодочках. Редко на ком чулки, капрона ещё нет, фильдеперсовые - дефицит, и простые - дефицит, просто босые ноги в валенки и порядок. Маму танцы не интересуют. Она берет у своей приятельницы библиотекарши ключ от читального зала и идёт на второй этаж готовиться к сессии. Яне ведено идти гулять, вернуться домой к обеду и ни в коем случае не торчать у патефона. Патефон - слабость Яны, потому что он тоже - чудо. Голос и музыка из чёрного репродуктора обычны - звуки бегут по проводам, как электричество. Это Яна знает и понимает. Но патефон... Больше всего её потрясает даже не сам патефон, а пластинки, хрупкие диски, в каждом из которых уже живёт целиком песня или танец. С придыханиями певца, звуками оркестра, иногда даже с покашливанием в невидимом зале... Этого, конечно, не может быть на самом деле, поэтому каждая пластинка волшебная. И чудо, что её можно по желанию оживить, осторожно опустив на край диска мембрану с иглой. Яна удивлялась тем ребятам, которые тайком стучали по ящику, царапали ногтем пластинку или старались каким-то образом заглянуть внутрь патефона. С её точки зрения это было так же нелепо, как искать, где спрятан мотор у ковра-самолёта. Больше всего ей нравится пластинка, в которой есть слова: "Пусть муж обманутый и равнодушный Жену покорную в столовой ждёт..." Яна представляет себе большую общественную столовую, голодного обманутого мужа за столиком, которому не несут обед, потому что талончики у жены, и она их отдала любовнику, чужому дядьке. И очень жалела мужа. "А на диване подушки алые..." Когда Яна вырастет, и у нее на диване будут красные подушки... Массовичке Тоне тоже хочется потанцевать, и она доверяет Яне менять пластинки. Яна ставит самую её любимую - танго из "Петера". Танго называется "медленный танец" и танцевать его как в "Петере" не разрешается. Муся танцует с морячком, который еле передвигает ноги, зажав уголком рта папироску и скользя ленивым взглядом по лицам танцующих "шерочка с машерочкой" женщин. Какие они все юные - прежде казавшиеся чуть ли не стариками! И она вес о них знает. Могла бы предсказать им будущее, столько бед предотвратить! Но сцена может лишь бесконечно повторяться. Пьеса про себя. Яна спешит к пруду, зажав под мышкой "санки" - сиденье от венского стула. Ветер швыряет в лицо пригоршни колючей белой пыли, выдувает из глаз слезы. Яна закутывается в платок по самые брови и остро ощущает вокруг губ, на подбородке мокрую тёплую колкость распаренной дыханием шерсти. Зима - это запах мокрой шерсти, это едва заметные следы на снегу пока неподшитых и без калош, только что купленных на вырост валенок, это даже ещё не звуки, а их предвкушение - где-то там, у пруда, за серой толщей падающего на землю неба, за тишиной, угадывает Яна "своих" - орущих, визжащих, хохочущих, ревущих. Каким-то щенячьим чувством /наверное есть такое у детства/ - угадывает и кратчайший путь к "своим", спешит, бежит по занесённой тропинке, быстрей, быстрей, и не поспевает за сердцем, которое скачет, рвётся вперёд толькиным обручем. Туда, где темнеет ледяная горка, отполированная дощечками, фанерами, шубами, шароварами. Несколько секунд от вершины до подножья, несколько секунд чуда, в котором и восторг, и ужас, и боль разбитого носа и обжигающий, крапивный, попавший за шиворот снег. И хорошо, что уже остановка, и плохо. И жажда, чтоб "ещё". Нет ли в детских играх какого-то глубинного смысла, символики? Лёд - тоже чудо. Скоро Яна научится высекать из него радугу и сочинит историю, как дождь с радугой превратились в лёд. Высечь радугу просто. Нужен лишь небольшой острый камень. Или ударить задним концом конька.

* * *

От луга за домом поднимается пар, жаркий, душистый, будто от только что заваренного чая. Прошёл долгий дождь - может, в несколько дней и ночей, и теперь неистовое июньское солнце шпарит вовсю. Янины носки, сандалии давно промокли, подол хоть выжимай, липнут к ногам длинные стебли травы, ромашек, колокольчиков, сплетаются, мешают идти. А идёт Яна к плетню - кто-то отхватил от луга небольшой огородик, огородил плетнём, и уже взошёл на грядке зелёный лучок, а в руке у Яны ломоть хлеба, смоченный подсолнечным маслом, посыпанный крупицами соли, и если к этому ещё несколько пёрышков лука... Идёт Яна навстречу своему счастью - не луку, конечно, лук - ерунда. Сейчас она познакомится с Люськой - и прощай покой. Понесутся дни сладостные, мучительные, со всякими там переживаниями и острыми ощущениями, жгучими, аж слезы из глаз. Этот самый лук, перец, горчица и ещё невесть что - такая она. Люська. Есть у Маршака: Вот тебе пирожок сладкий. С луком и корицей, С перцем и горчицей. Вот что такое Люська. Сейчас, сейчас получит Яна свой сладкий пирожок. До Люськи несколько шагов. Сидит на плетне - одной босой ногой зацепилась за прутья, другой просто болтает - неимоверно грязной, с налипшими комьями глины, так что Яне вначале кажется, будто Люська в коричневых ботинках. Солнечный удар. Нокаут с первого взгляда. Разве может быть на свете другая такая девочка? Волосы у Люськи перепутаны, как сено в стоге, обломок гребёнки торчит в них, как вилы без ручки. Платья на Люське никакого, только лиловые штаны, закатанные, как трусы. Худое, гибкое, как у ящерицы, тельце отливает чернотой, и не разберёшь, где грязь, где загар. От плеча до локтя у Люськи - татуировка - русалка с рыбьим хвостом. Но самое замечательное у Люськи - глаза. Только что они были закрыты - Люська, казалось, дремала, греясь на солнышке, потом приоткрылись, чиркнули в них узкие щелки - Люська почуяла приближение Яны. Зафиксировали и тут же захлопнулись, тусклые, равнодушные. Яна глядит в них, будто с улицы в окна. Но вот чудо - вдруг вспыхнули, брызнули жарким ласковым светом. Скорей сюда, ко мне, я тебе ужасно рада, я тебя ужасно люблю... Взаимность! Яна балдеет от счастья, ей всё не верится. Неужели чудо протягивает ей руку, неужели можно запросто коснуться сплетённого из разноцветных проволок колечка на мизинце чудо-девочки? Яна коснулась кольца - Люська улыбнулась. Зуб - провал, два зуба - опять провал. Будто черно-белые клавиши. Яна зажмурилась, благоговейно пожала сухие горячие Люськины пальцы. Проволока от кольца царапнула ладонь. - Дай куснуть, - сказала Люська. Зубы-клавиши вонзились в хлеб, влажно скользнули по коже - Яна едва успела отдёрнуть руку с зажатым в пальцах огрызком со следами Люськиных зубов... - Я тебя знаю, - сказала Люська, с трудом шевеля набитым ртом, - Ты из большого дома, у тебя отец погиб и ты вчера с наволкой плавала. Яна счастливо кивает, проглатывает огрызок, не чувствуя вкуса. Какой уж тут лук! - На наволке здорово, - говорит Люська, - Только моя с дыркой. - У меня ещё одна есть. - Тогда тащи и айда на пруд. Яна бежит к дому, но нет, не успеть, не добежать. Тускнеют краски, наползает туман... Сейчас перевернётся страница, и она не успеет содрать с подушки новую накрахмаленную наволочку, - первое преступление ради Люськи, а сколько их будет! Отвлекать билетёршу Клаву, чтоб Люська прорвалась на "Даму с камелиями", отвлекать сторожа, пока Люська лакомится колхозной смородиной, отвлекать учительницу, пока Люська шпаргалит... Яна попадалась. Люська - никогда. Яна считалась хулиганкой. Люська - паинькой. Яну распекали, наказывали, но она была счастлива. Это была настоящая страсть - жертвенная, самоотверженная. Однажды у мамы пропал новенький пуховый берет. Через несколько дней они столкнулись с Люськой на улице - Люська щеголяла в мамином берете. Яна ревела, клялась, что подарила берет, прямо силой навязала, а зачем, сама не знает. Наверное, такая уж она гадкая, и пусть мама её хоть год не пускает в кино, только не жалуется люськиной матери. Тогда мама сказала, что пусть уж Люська извинит, раз Яна такая чокнутая, но берет ей самой нужен, так что она его забирает, но поскольку так нехорошо получилось и на улице холодно, пусть Люська наденет её шерстяной платок с розами и вообще возьмёт его насовсем, а с Яной она дома поговорит. Люська ласково щурилась на Яну из-под платка с розами, платок ей очень шёл. Яна плелась за мамой, готовая вынести любое наказание. Мама молча войдёт в комнату, швырнёт на диван пальто, злополучный берет и, притянув её к себе, спросит с горьким недоумением: - За что ты её так любишь? Этого Яна сама не знала. Это заболевание почему-то тоже назвали любовью. Конечно, она не должна была любить Люську. Она должна была тогда любить её, маму. И теперь, через много лет, она уже совсем не любит Люську, и всё понимает, но мамы давным-давно нет, и только Небо может что-то исправить.

* * *

Дворовая игра в войну, в наших и фрицев. Девчонок если и принимали, то фашистами, которыми быть никто не хотел, и устанавливали обязательную очередность. Проигравшие иногда ходили "во фрицах" несколько дней подряд и от унижения порой лютовали как настоящие фашисты. Однажды Яна дослужилась до высокой чести быть партизанкой и разрушить мост, который враги соорудили через канаву. Мост состоял из старой двери и нескольких гнилых досок, охранял его Зюка, - младший Зюкин. Был ещё Зюкин-старший, того звали Зюк. Имён их никто не знал. Яна применила военную хитрость. Подкралась и, спрятавшись за дерево, пустила по течению кораблик из сосновой коры, который мастерски соорудил ей знакомый дяденька. Кораблика было жалко, но игра стоила свеч. Зюка, само собой, погнался за приманкой, течение после дождя было сильное, и Яна успела завалить в канаву мост и броситься наутёк. Обведённый вокруг пальца, Зюка, к тому же не поймавший кораблик, без труда догнал партизанку, дал затрещину и взял в плен. Но, чтобы восстановить мост, надо было выпустить пленницу - верёвки у Зюки не было. Поколебавшись, разъярённый Зюка решил плюнуть на мост и, покрутив под носом у Яны грязным кулаком, заявил, что не отпустит, пока Яна не скажет, где их партизанский штаб. Штаб был неподалёку, в сарае у Катьки, но партизанка Яна, разумеется, в восторженном ужасе сказала "Никогда!" И Зюка под дулом деревянного автомата отвел ее через соседний подъезд на чердак их дома. По пути им попадались знакомые взрослые, оба чинно с ними здоровались, будто ничего не происходит - вмешивать взрослых в игру категорически не разрешалось под угрозой жестких санкций до конца детства. - Колись, в последний раз спрашиваю... Яна яростно мотнула головой. Зюка впихнул ее на чердак, задвинул снаружи щеколду и прорычал через дверь, что, если она передумает, пусть откроет окошко чердака - это будет условный знак, что она сдается. А то пусть сидит здесь всю жизнь. Коварный Зюка придумал так, что она даже окно не имела права открыть. И позвать на помощь не имела права. Темнело, что-то потрескивало, шуршало, попискивало - крысы, наверное... Внизу раздавались голоса, топали по лестнице, возвращаясь с работы, потом долго и встревожено звала ее мать. Теперь еще и влетит, если она вообще отсюда когда-нибудь выйдет... Одно твердо знала Яна - окно она не откроет никогда. Пусть ее даже съедят крысы. Было уже совсем темно. Обливаясь слезами от страха, Яна молилась Богу бабки Ксении, чтоб Он вмешался, спас: - Сделай что-нибудь, боженька, миленький, ведь мама за меня волнуется. Ты ей шепни, что я здесь... И чудо произошло. Топот по лестнице, смех, дверь распахивается. Полыхнули по стенам карманные фонарики, и ворвались на чердак дети, за ними и взрослые пришли, открыли чердачное окно, и Зюка был тут же, на нее не смотрел, будто они и не сражались только что насмерть... Все пришли смотреть салют, только что объявили по радио; взят какой-то город. Двадцатью артиллерийскими залпами... Салют над Москвой был виден лишь отсюда, с чердака, и Зюка был уже совсем не враг, и другие ребята, и даже мама, пригрозившая: - Завтра в кино не пойдешь, где ты шляешься?... Мама обняла ее, приподняла, чтоб лучше видно было... Кино это что, мелочи жизни, ну не пойдет. А может, завтра подобреет мама... И тут вдали за лесом вспыхнуло, расцвело волшебно-разноцветное зарево. - Ура-а!.. И все хором отсчитывают залпы, и восторженным хором стучат сердца... Наши взяли еще один город. Она, партизанка Яна, сегодня тоже победила, и Бог услышал ее. Мы все вместе, и Бог с нами... Остановись, мгновенье... Май сорок пятого, праздничный салют после парада победы. Небо то и дело взрывается ликующими неистовыми красками, и море-толпа несет, качает. Подожмешь ноги, и плыви себе. Щека Яны мокрая от чьих-то слез, поцелуев, все без разбору целуют друг друга, свои и чужие, здесь нет чужих, здесь все "наши". Щеку не вытереть - руки не поднять, так тесно. И все поют, поют, сбиваются, путают слова, затягивают новую песню, и мама поет, кажется, громче и звонче всех, но взгляд все с той же голодной цепкостью обшаривает толпу. А вдруг? В шесть часов вечера после войны?..

ПРЕДДВЕРИЕ

– Почему ушёл из семинарии незадолго до окончания? Ладно, давай разберёмся. Биографы пережёвывают несколько версий: потерял веру в Бога, увлёкся марксизмом, мать забрала домой из-за якобы начинающегося туберкулёза - это версия самой Екатерины... Иосиф же всё объясняет издевательским режимом и иезуитскими методами в семинарии. Ни о каком атеизме или отступничестве речи не идёт, АГ, и не надейся. На вопрос немецкого писателя Эмиля Людвига, нет ли у иезуитов положительных качеств, Иосиф сердито отвечает: - Да, у них есть систематичность, настойчивость в работе для осуществления дурных целей. Но основной их метод - это слежка, шпионаж, залезание в душу, издевательство - что может быть в этом положительного? - Да это же его автопортрет!
– хихикнул AT, - Нечего туману напускать. Ушёл, потому что в Бога больше не верил, и весь сказ. - А ты сам-то, сын тьмы, - ты знаешь, что Бог есть, "веруешь и трепещешь"... Но разве это тебя спасёт? Давай разберёмся. Положительный или отрицательный ответ на вопрос о вере ничего не решают - сразу возникает следующий вопрос: Об имени и сущности твоего Бога, Его учения. Наш подсудимый не верил в иезуитского бога, суть которого - мелочная слежка, издевательства, а главное - служащего кесарю и угнетателям, которых на каждой странице бичует Писание. Не защищающего униженных и угнетённых... "И льстили Ему устами своими, и языкам своим лгали пред Ним; Сердце же их было неправо пред Ним, и они не были верны Завету Его". /Пс. 77, 36-37/ "Выкатились от жира глаза их, бродят помыслы в сердце. Над всем издеваются; злобно разглашают клевету; говорят свысока. Поднимают к небесам уста свои, а язык их расхаживает по земле! Потому туда же обращается народ Его и пьют воду полною чашею. И говорят: "как узнает Бог?" и "есть ли ведение Вышнего?" И вот, эти нечестивые благоденствуют в веке сем, умножают богатство". /Пс. 72, 7-12/ - Ведь что они искали, обыскивая вещи семинаристов? Книжки и листовки, обличающие "жирных" и пытающиеся хоть как-то заступиться за "малых сих", которым они обязаны были служить согласно христианскому учению. И прокламации эти порой так напоминали гневные обличения из уст Господа, которыми зачитывался Иосиф! Coco нравилось, когда его называли Кобой - по-турецки "Непримиримый". В его любимой книге "Отцеубийца" одна простая женщина обращается к Кобе с мольбой о заступничестве. Там так и написано: "Странно! При организованном управлении, когда начальники, диамбеги, судьи, приставы и всякие другие чиновники наводнили страну, как муравьи, и делали вид, что чинят правосудие, простая, ни в чём не повинная женщина умоляла человека, совершившего убийство, защитить её от несправедливости". - Вот свидетельство одного из воспитанников духовного училища: "В первые годы учения Coco был очень верующим, посещал все богослужения, пел в церковном хоре. Хорошо помню, что он не только выполнял религиозные обряды, но всегда и нам напоминал об их соблюдении". /Журнал "Безбожник",

1939/

Мальчик, конечно, не мог разобраться во всех тонкостях православного учения. Он полюбил Бога - заступника униженных и угнетённых, борца за правду, против "жирных вампиров", против лжи и насилия. И поверил в Него, ненавидящего пожирателей чужих душ и жизней. Бога, призвавшего и благословившего его, Кобу, стать Его воином. Иосиф мечтал стать Кобой, непримиримым и бесстрашным воином против вселенского зла. Монашеский подвиг, внутреннее делание, монотонные однообразные требы в каком-либо приходе были ему чужды, хотя он и был по натуре аскетом. "Спасись сам, и вокруг тебя спасутся тысячи..." Нет, он жаждал в корне изменить мир. Он с восторгом перечитывал: "Ибо дом Мой назовётся домом молитвы для всех народов. Стражи их слепы все и невежды; все они немые псы, не могущие лаять, бредящие лёжа, любящие спать. И это псы, жадные душою, не знающие сытости; и это пастыри бессмысленные; все смотрят на свою дорогу, каждый до последнего на свою корысть. И сказал: ПОДНИМАЙТЕ, ПОДНИМАЙТЕ, РАВНЯЙТЕ ПУТЬ, УБИРАЙТЕ ПРЕГРАДУ С ПУТИ НАРОДА МОЕГО. Я исполню слово: мир, мир дольнему и ближнему, говорит Господь, и исцелю его. А нечестивые - как море взволнованное, которое не может успокоиться и которого воды выбрасывают ил и грязь. Нет мира нечестивым, - говорит Бог мой." /Ис. 5, 6, 7,10,11,57,14,19-21/ "Нет мира нечестивым"... "Непримиримый"... Коба. - Вот я и утверждаю, сын тьмы, что сам положительный ответ на вопрос: веришь ли ты в Бога?
– ничего не означает, ибо: 1.Ты можешь верить в ложного Бога, то есть твоё представление об Истине вовсе Истине не соответствует. 2.Или не верить в ложного бога, что уже неплохо. 3 .Верить в истинного Бога и Его учение, но учению этому не следовать, что явится сугубым грехом, ибо "Кому много дано, с того много спросится". Обратись к любому прохожему, даже к прихожанину в храме - во что ты веришь? Хорошо, если один из тысячи верующих ответит что-либо вразумительное. Большинство верит сердцем. Ну, а насчёт учения - тут до сих пор не только споры, но и войны идут. Не говоря уже о "следовании". Вот, к примеру, идёт война, а военнообязанные на призывной пункт не явились. Дезертиры, под трибунал. А иные невоеннообязанные пришли добровольцами и воюют. Это как? Кто более угоден Богу? Через много лет, на полях книжки Анатоля Франса "Последние страницы", где были строчки "Верить в Бога и не верить - разница невелика. Ибо те, которые верят в Бога, не постигают Его", Иосиф напишет: "Следовательно не знают, не видят. Его для них нет". Так что не торопись осуждать Иосифа. Пока мы лишь установили, что он ушёл от Бога, мирящегося со злом, благословляющего зло. Не верил он и в бога Льва Толстого, в непротивление злу насилием. На полях романа "Воскресение" он пишет: "ха-ха-ха", там, где автор утверждает, что "единственное и несомненное средство спасения от того зла, от которого страдают люди, состоит в том, чтобы люди признавали себя всегда виновными перед Богом и потому неспособными ни наказывать, ни исправлять других людей". - Вот уж истинно "Ха-ха-ха!" - сказал AT, - Менты не будут какого-либо Чикатиллу ловить и сажать, а мы тем временем ему нашепчем полстраны перерезать... - Вот видишь! - Но разве не сам Господь сказал: "Не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую;" /Мф. 5, 39/ - "Злому", а не "Злу". "Кто ударит ТЕБЯ", а не другого! Прощай и люби СВОИХ врагов и обидчиков, но не врагов слабого и обездоленного. "Избавляйте бедного и нищего, исторгайте его от руки нечестивых." /Пс. 81, 4/ Иначе "молчанием предается Бог"... Предаётся, потому что Бог не может приказать своим воинам не вступаться за обиженных. Это противоречит вписанному в сердце Закону. От такого "бога" и народ, и народные защитники уходят в атеизм и берутся за топор. Что и случилось в царской России. "ПОДНИМАЙТЕ, ПОДНИМАЙТЕ, РАВНЯЙТЕ ПУТЬ, УБИРАЙТЕ ПРЕГРАДУ С ПУТИ НАРОДА МОЕГО". "НАРОД МОЙ". Разве это не богочеловечество, не составляющие Замысла, грядущего Царства единого, о Котором я ему когда-то напел? Пылкий, жаждущий истины и справедливости мальчик воспринял эти слова Господа как приказ. Относящийся не столько к еврейскому народу, сколько к "купленным дорогой ценой" избранникам Спасителя. Борьба с Вампирией, царством кровопийц, до последнего вздоха. Он с восторгом подчинился такому "Своему Богу", принял Его в сердце и был Ему верен до конца. Он никому не навязывал "Своего Бога", он отделил церковь от государства, но никогда не принадлежал себе, служа Его тайной Воле, истязая себя и других. Воли, которую он слышал каким-то внутренним ухом. Одному ему слышимый Голос. И марксизм, и революция, и личная власть никогда не были для Иосифа самоцелью - лишь средствами исполнить Волю. - Революция, бунт не могут быть от Бога! Ты, Позитив, говори да не заговаривайся! - Ну, во-первых, это не только моя точка зрения, что я обязательно докажу в следующей части. А, во-вторых, я же говорю - революция была для Иосифа лишь средством. Он отступил и от революции, и от марксизма, согласно Воле. - Ого! - Всё это не противоречит Замыслу, а лишь помогает его осуществлению. Клетка, верная Целому, должна смиряться перед личными амбициями, но не смотреть спокойно, как одни клетки пожирают других, ибо это - смерть Целого. Нужна хирургическая операция, которая осуществляется воинами Божьими по Его Воле. Я говорю о революциях. "...и уразумеют все церкви, что Я есьм испытующий сердца и внутренности; и воздам каждому из вас по делам вашим; Кто побеждает и соблюдает дела Мои до конца, тому дам власть над язычниками. И будет пасти их жезлом железным; как сосуды глиняные, они сокрушатся, как и Я получил власть от Отца Моего; И дам ему звезду утреннюю". /От. 2, 23, 24-28/ Иосиф ушёл из семинарии, служители которой уничтожали книжки, разоблачающие их ложь и лицемерие. Которые, как вампиры, почему-то боялись Света. - Ваше ведомство уже и революции устраивает!
– рассердился АГ, - Будто не я нашептал Иосифу, подговорил бросить семинарию. Мол, с твоими-то способностями и умом проповедовать каким-то полуграмотным старухам в провинциальном приходе... Ну пусть в Тифлисе - предел мечтаний. Да ещё когда "Русская церковь в параличе"... Не кривись, это не я, это Достоевский сказал... Будто не я подсовывал ему весь этот бред, что человек произошёл от мартышки и вследствие этого факта должен свершить мировую пролетарскую революцию... - А Иосиф лишь посмеивался и вспоминал, как его дружки-пролетарии дрались в пыли из-за горстки монет, брошенных какой-то шлюхой... Нет, его на мякине не проведёшь. Он знал, что такое первородный грех, что "жертва" лишь изнанка вампира. Потенциальный вампир, ждущий своего часа. Обожествление революции - чепуха! Она - всего лишь ступенька. Вокруг - потенциальные оборотни. Первым был твой хозяин, АГ. Бывший Денница, светлый ангел, ставший Князем тьмы. Затем - Каин. Иуда вместе с целой толпой жителей Иерусалима, орущей сегодня "Осанна!", а завтра "Распни!" Оборотень, вампир - в душе каждого - это Иосиф прекрасно усвоил. Твой звериный двойник с разросшимися когтями, зубами, пузом, гениталиями, которого надо ежеминутно в себе убивать и который нашёптывает: "Не слушайся Бога - тогда сам будешь как Бог..." Если ты не убьёшь его в себе, его рано или поздно убьёт Свет, ибо эти господа не выносят света. Стыдишься ты его в себе, ужасаешься ему? Вбиваешь в него осиновый кол или взращиваешь, питаешь чужой кровью - вот вопрос вопросов. Ибо тогда он станет твоей сутью и убьёт тебя! Рано или поздно придёт Свет и убьёт тебя, ставшего зверем. Ибо вампир не выносит Света. Вот во что верил подсудимый до конца дней своих. Я сам напел это ему в Третьей Песне о Главном. - А у меня на все твои измышления есть одна цитатка: "Там, в кругу русских рабочих - освободителей русских народов и застрельщиков пролетарской борьбы всех стран и народов, я получил своё третье боевое революционное крещение. Там, в России, под руководством Ленина, я стал одним из мастеров от революции." Это 1926 год, ответ тов. Сталина на приветствия. Это что, лицемерие? Но какой пафос... "Третье крещение"...
– это ли не кощунство, отступничество? - Ну, во-первых, речь идёт о "революционном крещении", это образ, пусть не очень удачный. Иосиф вообще часто употреблял слова и изречения из Писания. - А эта его клятва выполнять "заповеди Ленина, держать в чистоте великое звание члена партии, как зеницу ока беречь единство партии, всеми силами крепить союз рабочих и крестьян, укреплять союз республик, быть верными принципам Коммунистического Интернационала"... И вообще вся эта "клятва" напоминает по форме православную церковную службу... Это что, тоже тактика? - Разумеется. Партия - это охранники Антивампирии. Союз республик рабочих и крестьян - основа укрепления Антивампирии /так мы назовём бывшую "Святую Русь"/; принципы Коммунистического интернационала - красные флажки, которыми обложены волки... И во всём этом - ничего враждебного Воле. А может, и прямая Воля. Клятва охраны /Иосиф выступал от её имени/ новорожденного государства, противостоящего "лежащему во зле" миру. Пусть даже силами зла... А православная риторика - ну что ж, - воин Иосиф использует своё оружие. Которым он лучше всего владеет. Здесь нет никакого отступничества. Повторяю, и партия, и революция, даже Интернационал для Иосифа - лишь средства. Позволь тебе по этому поводу напомнить про жезл Моисея: "И сказал ему Господь: что это в руке у тебя? Он отвечал: жезл. - Господь сказал: брось его на землю. Он бросил его на землю, и жезл превратился в змея, и Моисей побежал от него. И сказал Господь Моисею: простри руку твою и возьми его за хвост. Он простёр руку свою и взял его; и он стал жезлом в руке его". /Исх. 4, 2-4/ Сам змей, заклятый враг человека, по Воле Божьей может стать жезлом, помогающим в пути. "Он сойдёт, как дождь на скошенный луг, как капли, орошающие землю. Во дни его процветёт праведник, и будет обилие мира, доколе не престанет луна. Он будет обладать от моря до моря и от реки до концов земли. Падут пред ним жители пустынь, и враги его будут лизать прах. И поклонятся ему все цари; все народы будут служить ему. Ибо он избавит нищего, вопиющего, и угнетённого, у которого нет помощника. Будет милосерд к нищему и убогому, и души убогих спасёт. От коварства и насилия избавит души их, и драгоценна будет кровь их перед очами его. Будет обилие хлеба на земле, на верху гор; плоды его будут волноваться как лес на Ливане, и в городах размножатся люди, как трава на земле. Будет имя его вовек; доколе пребывает солнце, будет передаваться имя его. И благословятся в нём племена; все народы ублажат его". /Пс. 71, 6-17/

* * *

Осень сорок пятого. Наш первый "Б". Латаный, штопаный, перелицованный, с холщовыми и брезентовыми сумками (редко у кого портфельчик), а в сумках чего только нет! Гильза от патронов, а то и настоящие патроны, трофейные губные гармошки, заводные лягушки, куски подсолнечного и макового жмыха лучшего лакомства нашего детства. Я и Люська по очереди лезем под парту мусолить огромный, твердый как камень кусище, выменянный только что на мой альбом для рисования. Учительница пения Фасоля (то ли от Фа-соль-ля, то ли оттого, что волосы надо лбом она укладывает тугой белесой фасолиной) аккомпанирует на гитаре. Пианино в школе нет, а гитара хоть и считается мещанским инструментом, зато гораздо легче баяна, с которым Фасоля не справляется, потому что она перенесла блокаду и очень ослабела. Я не ленинградка и представляю себе блокаду чем-то вроде непосильно тяжелой бетонной плиты, которую согнувшись несет на себе наша Фасоля. Говорят, что теперь Фасоля немного не в себе. Все свободное время она мастерит из разноцветных лоскутов и обрезков меха забавные куколки, фигурки птиц и зверей, но не на продажу (говорят, что тогда бы Фасоля могла как сыр в масле кататься). Это бы все поняли. И все бы поняли, если б она просто дарила ребятам зверюшек. Продавала - для выгоды, дарила из-за доброты. Всё было бы понятно. Но Фасоля не была ни доброй, ни корыстной, она была не в себе - это было ясней ясного. Дважды в неделю она устраивала у себя дома сольный концерт. Надевала черное узкое платье с глубоким вырезом, туфли на высоких каблуках, тщательно причесывалась, зажигала на стареньком пианино свечи и по два-три часа играла Шопена, Чайковского, Бетховена, Моцарта... Те взрослые, кому случайно удалось ее послушать, говорили, что играет она замечательно, однако взрослых она никогда не приглашала на эти концерты. Только нас, ребят, хотя, понятно, что уж, конечно, не Бетховен и Гайдн привлекали первоклашек, а эти самые зверюшки, которые Фасоля дарила каждому после концерта. Она даже не скрывала, что потому и гнется ночами над игрушками, чтобы заманить нас к себе. "Они хотят научиться любить и понимать серьезную музыку, - говорила Фасоля.
– А такое желание достойно вознаграждения. Я уверена, - наступит день, когда они откажутся от этих безделушек и скажут: "Дорогая Антонина Степановна..." Но такой день всё не наступал - кому была охота отказываться от "фасолят", когда за каждого зайца можно было получить коробку цветных карандашей, несколько стаканов семечек или кататься в парке на карусели, пока не затошнит? - Мы белые снежиночки, Спустилися сюда, Летим мы как пушиночки, Холодные всегда, - тянет класс под аккомпанемент фасолиной гитары. Мы с Люськой по очереди мусолим под партой жмых. - Синегина, я всё вижу. Ну-ка, иди сюда. И ты, Новикова. Сейчас я отстучу мелодию. Т-сс, слушают все... Тук-тук-тук, тук-тук, тук-тук-гук... - Ну, Синегина? Молчу, изображая интенсивную работу мысли. Люська, страдальчески морщась, просится в туалет. Класс хохочет. - Тс-с... Ладно, Новикова, иди. Ну, Синегина? - "Катюша", - наобум говорю я. Ужасно хочется отпроситься вслед за Люськой, но это, разумеется, нереально. - Ничего похожего на "Катюшу". Кто угадал? - "Где ж вы, очи карие"? "Варяг"?
– галдит класс. - При чем тут "Варяг"? Да вы послушайте... Тук-тук-тук, тук-тук, тук-тук-тук... Мы молчим. - "Николай, давай закурим", - вдруг изрекает с задней парты второгодник Седых Валька. - В чем дело, Седых? - Спички есть, бумаги купим, - не унимается Валька. Мы гогочем. - Прекрати безобразничать. Седых. - Так то ж вы отстучали, - обиженно басит Валька, - "Николай, давай закурим!" Класс веселится. - Ох, ну конечно же... Да перестаньте вы. Валя прав. Верно, есть такие слова на музыку "Барыни". Валя угадал правильно. Я отстучала русский народный танец "Барыня". Молодец, Седых! Когда Фасоля радуется, то становится какой-то прозрачно-розовой - так бывает, когда ладонь приближаешь к лампе. Смотрит Фасоля на второгодника Вальку и вся светится. А второгодник Валька глядит на нее, а лицо его эдакий непробиваемый для педагогов кремень - постепенно оживает, расплывается в улыбке до ушей. И, звонко щелкнув по лбу соседа своего Секачева, чтоб кончал смеяться. Валька костяшками пальцев сам что-то барабанит по парте. - Сед-ы-ых, - благоговейно шепчет Фасоля.
– Да это же... Да ты же... И тоже барабанит нечто, понятное лишь Вальке, Валька отвечает ей. Опять Фасоля... Мы недоуменно переглядываемся. Мелодия из "Севильского". Завтра, много лет тому назад, Фасоля сыграет ее снова, уже на своем пианино. - Вот, ребята, что вчера отстукивали мы с Валей, верно, Валя? И гордо кивнет второгодник Седых, и впервые я буду слушать Фасолю. Не слышать, а слушать. Потому что обидно: уж если второгодник Седых что-то понимает... Ухвачусь за звуковую нить и буду распутывать, распутывать, и неожиданно нить пойдет мотаться сама, подчинит, завертит, закружит... Я еще буду сопротивляться, раздваиваясь между привычно-обыденным "здесь" и ошеломляющим "там", новым "там". "Здесь" - это сижу на стуле нога на ногу, полуботинок навырост покачивается на большом пальце, рядом простуженный Кротов сопит, покашливает, чудачка Фасоля смешно размахивает над клавишами руками и закатывает глаза. "Там" нет ни грязного полуботинка, ни простуженного Кротова, ни нелепых Фасолиных гримас, ни меня самой. Просто это "там", его никак не назовешь, не объяснишь. Что-то поет, дрожит, ликует, страдает, плачет, взлетает, падает, и это "что-то" - я сама. Через пару вечеров я окончательно сдамся. Буду считать часы от концерта до концерта, хоть и по-прежнему посмеиваться над Фасолей. Тайная страсть к ее концертам будет представляться мне чем-то постыдно нелепым, я буду из всех сил стараться, чтобы ребята ее не обнаружили и не подняли меня на смех. И потом очень долго, уже когда Фасоля исчезнет, буду связывать музыку с нею и только с нею. Даже по радио слушать лишь то знакомое, что играла нам она. Наверное, она была действительно замечательной пианисткой. И, наверное, не одна я "заболела" ее концертами. Может быть, многие. Но никто никогда в этом не признается. По-прежнему мы будем уносить в карманах ее мышей и зайцев. И Фасоля будет думать... Так я никогда не узнаю, что она обо всём этом думала. Скоро, много лет назад, Фасоля исчезнет. Отыщется где-то какой-то там дальний родственник, и когда мы вернемся в школу после каникул, к нам придет новый учитель пения. С баяном. Пианино Фасоля продаст Алкиной матери, и мы все будем учиться на нем играть. Алкина мать - "Полонез" Огинского, Алка - "Легко на сердце" одной рукой, а я - вальс "Березка" одним пальцем. - Прилечь на землю хочется, Но ветерок-злодей Всё гонит, подгоняет нас, И мы летим быстрей... Люська так на урок и не вернулась. В окно вижу её - играет с какой-то девчонкой в "нагонялы". Мучаюсь завистью, ревностью и вгрызаюсь зубами в жмых. Хоть так отомщу, ничегошеньки не оставлю...

* * *

Девочку звали Маней. Была она неестественно белокожей, вытянувшейся в длину, как картофельный росток. Казалось, дунь - закачается, согнётся пополам, но мы уже знали: это впечатление, ох, как обманчиво! Дралась Маня по-страшному, всерьёз, так у нас даже мальчишки не дрались. Нам объяснили, что Маня два года пробыла в немецком концлагере, где, чтобы выжить, детям приходилось драться за каждую крошку хлеба. Вот она и получилась такая, это у неё душевная травма, и чтоб мы это понимали и имели к Мане особый подход. Ещё была у Мани одна странность - она никогда не улыбалась. Даже когда "Волгу-Волгу" показывали, ни разу не улыбнулась. Вообще с середины встала и ушла. Такая она была. Маня. Вдруг ни с того ни с сего, когда игра и всем весело, - возьмёт да уйдёт. И на уроках - то ничего, пишет, считает, а то как замолчит, ничего с ней не сделаешь, учителям остается только не обращать внимания. По возрасту Мане пора было в третий, а её посадили в первый, и мы радовались, что в "А", а не в наш "Б", потому что лупила. В майский погожий день сорок шестого, в годовщину Дня Победы, шефы Мани привезли ей в подарок велосипед. Над Маней шефствовал целый завод. Однажды про неё поместили статью в городской газете - что она разучилась улыбаться, что столько пережила в фашистском плену, что Манина мать осталась на всю жизнь инвалидом и находится в больнице. С тех пор и появились шефы. Посреди школьного двора стояла Маня, вцепившись одной рукой в руль, другой в сиденье, молчала и дико озиралась. Хоть бы спасибо сказала! Велосипед!.. Настоящий, не какой-то там подростковый - чудо чудное, диво дивное сверкало на майском солнышке всеми своими хромированными деталями. Звонок, кармашек с ключами, фонарик - с ума сойти! Я даже дышать боялась, стискивая локоть стоящей рядом Люськи. А Люську мою прямо-таки перекосило от зависти. Вырвав руку, она мелкими лисьими шажками подкралась к шефам и, заглядывая им в глаза, промурлыкала: - Дядечка-а... А нам мо-ожно покататься? На лицах столпившихся вокруг ребят был тот же немой отчаянный вопрос. Шефы, два паренька с модно подвитыми чубами, растерянно переглянулись. - В общем-то... Что тут такого? Маня вам разрешит, конечно... А, Мань, дашь ребятам прокатиться? Даст она, как же! Маня молчала, но лицо её говорило выразительнее всяких слов - пусть-ка кто попробует коснуться её велосипеда! Убедившись, что желающих пробовать не нашлось, Маня потащила велосипед за ворота. Оглядываясь и угрюмо сопя, - как зверь добычу. Шефы сконфуженно развели руками и поспешили ретироваться в столь трудной педагогической ситуации. - Вот кабы вместе...
– процедила сквозь зубы Люська, - Как бы ей да-ать! Но сознательные наши ребята Люську не поддержали. - А ну её! У ней судьба трудная, пусть себе... - Жадина-говядина! Жадина-говядина!
– верещали менее сознательные девчонки. Несколько дней мы будем со злорадством наблюдать за бесплодными попытками Мани укротить свой велосипед. Он будет брыкаться, сбрасывать её, как норовистый конь, а она, длинная, нелепая, вся в синяках и ссадинах, будет снова и снова карабкаться на него и снова хрустко /ведь одни кости/ шмякаться оземь. Первыми не выдержат мальчишки. Выудят Маню мокрую, грязную, оглушённую, из наполненной талой водой канавы, выправят погнутый руль, втащат на велосипед и примутся учить кататься. Маня будет неподвижно торчать в седле, прямо, словно аршин проглотила, словно Дон Кихот на своём Росинанте, а мальчишки вокруг, шумные, запыхавшиеся, весёлые Санчо-оруженосцы, будут катать её по дороге, со всех сторон поддерживая велосипед, не давая упасть. - Да не сиди ты, как припаянная, педалями верти!.. За руль не держатся, его самой надо держать. Так, так... Да поворачивай ты, тюря!.. Поворачивай... А ещё через несколько дней, много лет тому назад, наступит июнь, и мне повстречается манин велосипед на уже просохшей дороге. Она будет ехать сама, отчаянно тренькая звонком, а сзади, на багажнике, свесив ноги, будет колыхаться один из "ашников". Я покажу Мане язык, а она покатит мимо, невидяще блестя глазами и зубами в младенчески-первой своей улыбке.

ПРЕДДВЕРИЕ

Снова полутьма просмотрового зала, трещит проектор, ноет стиснутое меж кресел тело. - Все твои измышления нуждаются в доказательствах, - заявляет АГ.
– Нужны документы, свидетели... "Иосиф - богоданный правитель!" - это же чушь. -То не я сказал, а патриархи, Сергий и Алексий Первый, и архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий), кстати, известный хирург, получивший сталинскую премию первой степени за работу о гнойной хирургии. Но я о другом. Давай проследим, когда идея "Святой Руси" дала трещину и князья, а за ними и некоторые священнослужители перестали пасти овец, а стали их, грубо говоря, стричь и жрать, нарушая повеление Божие, которое мы уже здесь неоднократно приводили. Князья, "отцы и защитники" малых сих, постепенно превращались в хищников, соблазняясь сами и служа соблазном для народа Божия, "купленного дорогой ценой" - кровью Спасителя. Начнём с того, что всякая цивилизация сравнима с клеткой. - Дались тебе эти клетки... - Культ или тип религии - ядро. Культура - мантия. Общественное устройство - оболочка. Цивилизация, в которой нет ядра - веры, культа - бессмысленна и обречена. По Замыслу культура и государство должны служить ядру, а не наоборот. В 1054 году произошёл раскол христианской церкви на восточную и западную. На православных и католиков, а затем и реформаторов-протестантов. В 1453 году главная православная кафедра перешла из Константинополя в Москву и Филофей сказал свою знаменитую фразу, что Москва отныне - Третий Рим, "а Четвёртого - не бывать". Финансовая олигархия стала у западной церкви самоцелью. Православная - ещё какое-то время держалась. Смысл православия был во внутреннем /Образ Божий/ самоутверждении человека, а не во внешнем, материальном /счёт в банке/. "Нельзя одновременно служить Богу и Мамоне", - сказано в Писании. "Буржуа хочет количественной бесконечности, но не хочет бесконечности качественной, которая есть вечность", - сказал религиозный философ Ник. Бердяев. А Александр Пушкин написал по этому поводу "Сказку о рыбаке и рыбке", где жадная старуха вознамерилась заставить Золотую Рыбку служить ее похоти и быть у неё "на посылках". Что из этого вышло, мы хорошо знаем. Церкви, как явления Бога в человеческой истории, которую "Врата ада не одолеют", мы ни в коем случае касаться не будем. Мы будем говорить о церкви как социальном институте и о теократическом государстве, то есть провозгласившем своей целью служение Богу. Если такая церковь и такое государство, отступив от своего призвания, начинают служить Мамоне, порабощению одних братьев другими, при этом пытаясь освящать свои деяния Божьим Именем, они тем самым "отдают Божье кесарю" и служат страшным соблазном, результатом которого может явиться отпадение от церкви, хула на Бога, прямое отрицание бытия Божия. Тебе скучно, бес? Но без такого исторического, философского и религиозного экскурса нам никогда не разобраться в роли Иосифа в Замысле. - Ладно, валяй, - прошипел AГ, - можно я покурю? - Только не дыми в лицо. Итак, уже при Иване Грозном цари руководили церковными делами и церковь была подчинена государству. Божие отдавалось кесарю. Один монах тех лет писал с горечью: "Безумное молчание, истину царям не смети глаголати. Безумное молчание, не смети глаголати истину своим царям!" В то время возникла легенда о Граде Китеже, раскольники уходили в леса и обличали "царей-антихристов". При крепостном праве дворяне-помещики были народу уже не "отцами и братьями", а рабовладельцами. Крепостное право, как и западное вольнодумство, было глубоко чуждо подлинному христианству. Пропасть между народом и верхами растет, официальная церковь, за редким исключением, делает вид, что ничего не происходит. Неудовлетворённые официальной церковностью, в которой всё более ослабевал дух, русские просветители искали истину в масонстве. Новиков за это получил 15 лет крепости. Потом - декабристы, всякие тайные общества... - Страшно далеки от народа, но разбудили Герцена, - фыркнул АГ, - слыхали. - Герцен - это позже. А пока происходило страшное - зарождающаяся великая русская литература искала Истину вне церкви, которую отождествляли с несправедливым государством. Это было своего рода восстание против царской России. Увлечение Гегелем, Сен-Симоном, Фейербахом, Фурье и, наконец, марксизмом носило во многом религиозный характер. "Не через Родину, а через истину лежит путь к небу, - сказал Чаадаев. Теперь страшен не раскол, а общеевропейское безбожие. Все европейские учёные теперь празднуют освобождение мысли человеческой от уз страха и покорности заповедям Божиим..." "Если восторжествует свободная Европа и сломит последний оплот - Россию, то чего нам ожидать, судите сами. Я не смею угадывать, но только прошу премилосердного Бога да не узрит душа моя грядущего царства тьмы" /из письма игумена Черменецкого монастыря Антония Оптинским старцам/1848/. - Так что отнюдь не большевики ввели на Руси безбожие. Оно, как соблазн, пришло с Запада и пало на благоприятную почву недовольства нехристианской сутью государства российского, поддерживаемого православной церковью. Свидетели?
– пожалуйста. "Поток-богатырь", А. К. Толстого: И во гневе за меч ухватился Поток: "Что за хан на Руси своеволит?" Но вдруг слышит слова: "То земной едет бог, То отец наш казнить нас изволит!"

Удивляется притче Поток молодой: Если князь он, иль царь напоследок, Что ж метут они землю пред ним бородой? Мы честили князей, но не эдак!

Да и полно уж вправду ли я на Руси? От земного нас бога Господь упаси! Нам писанием велено строго Признавать лишь небесного Бога.

И в другое он здание входит: Там какой-то аптекарь, не то патриот, Пред толпою ученье проводит: Что, мол, нету души, а одна только плоть, И что если и впрямь существует Господь, То он только есть вид кислорода, Вся же суть в безначалье народа. Итак, поклонение кесарю. Как результат - безбожие. А сочувствие к угнетению народа, больная совесть элиты привели к идеализации и даже обожествлению народа, то есть новому идолопоклонству: И, увидя Потока, к нему свысока Патриот обратился сурово: "Говори, уважаешь ли ты мужика?" Но Поток вопрошает: "Какого?"

"Мужика вообще, что смиреньем велик!" Но Поток говорит: "Есть мужик и мужик: Если он не пропьёт урожаю, Я тогда мужика уважаю!"

"Феодал!
– закричал на него патриот Знай, что только в народе спасенье!" Но Поток говорит: "Я ведь тоже народ, Так за что ж для меня исключенье?"

Но к нему Патриот: "Ты народ, да не тот! Править Русью призван только черный народ! То по старой системе всяк равен, А по нашей лишь он полноправен"...

– Прекрасное свидетельство, поздравляю, - прошипел АГ, нещадно дымя серой.
– Тут тебе и человекобожие, и атеизм, и идолопоклонство в одном флаконе. Неужели 1871 год? - Погоди, ещё не всё: Тут все подняли крик, словно дёрнул их бес, Угрожают Потоку бедою, Слышно: почва, гуманность, коммуна, прогресс, И что кто-то заеден средою. Меж собой вперерыв, наподобье галчат, Все об общем каком-то о деле кричат. - В общем, "Отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног!" - "Существуют, - говорит святой Кирилл Александрийский, - следующие три учреждения, от которых зависит благосостояние городов и стран: царская власть, подчинённые правительственные должности и превластное священство. Если они пребывают в хорошем состоянии, соответственно каждому из них, то все зависящие от них дела находятся в благоустроенном виде и подчинённые благоденствуют. Но если они захотят предпочитать превратную стезю и по ней тот час же начнут ходить, то всё придёт в нестроение и как бы в опьянении устремится к погибели. Как во время боли, поражающей телесную голову, необходимо ей сочувствуют и соболезнуют остальные члены, так и когда начальники уклонились ко злу со склонностью к порокам, подчинённые необходимо развращаются вместе с ними".... - Постой, тут что-то про масонов. Это уже по твоей части... Локк, Вольтер, Дидро, Монтескье, Жан-Жак Руссо...
– Здесь утверждается, что "Декларация прав человека" 1776 года составлена масонами Джеферсоном и Франклином, а лозунг "Свобода, равенство и братство"... - А что с лозунгом? Прекрасный лозунг! - Не мне тебе говорить, сын тьмы, что здесь речь идет о свободе внешней, которая в "лежащем во зле мире" именуется "отвязанностью", когда всё решает право сильного - безразлично, верхов или толпы. Следовательно, никакое равенство невозможно, не говоря уже о братстве... А масонство толкует именно о "Всемирном братстве". Соединённые Штаты Европы, потом Соединённые Штаты Мира... Вот твой свидетель, брат Франклин, сказал на 1-м интернациональном Конгрессе масонов в Париже в 1889 году: "Настанет день, когда народы, не имевшие ни 18 века, ни 1789 года, сбросят узы монархии и церкви. Этот день уже недалёк, день, которого мы ожидаем. Этот день принесёт всеобщее масонское братство народов и стран. Это идеал будущего. Наше дело ускорит рассвет этого всеобщего мирового братства". - Очень красиво! Что тебя не устраивает? Всемирная революция, всеобщее братство - разве это не христианская идея? - Такая идея уже была, когда Вавилонскую башню строили. Всякая дерзновенная коллективная попытка во грехе забраться на Небо - утопия, противоречащая Замыслу. Никакого "всеобщего братства" на земле быть не может в силу человеческой самости и греховности. Жатва Господня - это чистая пшеница, а не сорняки: "И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать. Сойдём же, и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город". /Быт. 11, 5-8/. Таким образом, каждая нация, каждый народ несет в замысле свою особую функцию, идею, у неё свой язык и свой путь к Небу. А в день Пятидесятницы, после Вознесения Спасителя, "все они были ЕДИНОДУШНО вместе". /Речь идёт об учениках Христовых. Подчёркиваю "единодушно вместе", а не "тела вместе", "умы вместе" или "страсти вместе", как чаще всего бывает на земле. "И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святого и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать. Когда сделался этот шум, собрался народ и пришёл в смятение; ибо каждый слышал их говорящим его наречием". /Деян. 2;1, 3, 4, 6/ Язык Духа и Святости - вот единый язык Неба. - А Иосиф?
– Разве он не строил это самое "Всеобщее братство"? - Иосиф-то? Ха-ха-ха!
– как бы он сказал. Иосиф строил Антивампирию и ничего больше. "Одна, но пламенная страсть". "Носители государственной власти - враги масонства, так называемая государственная власть более страшный тиран, нежели церковь", - написано в масонском журнале. - Да, это не Иосиф, - согласился АГ. "Только благодаря союзу левых, главной ячейкой которого будет ложь, мы восторжествуем. Мы должны сгруппировать всех республиканцев, радикал-социалистов, коллективистов и даже в союзе с коммунистами выработать программу" /Брат Дельпаш, речь на конвенте Великого Востока/ - Ваши делишки, АГ? А раскол православной церкви? Император Павел Первый и Лефорт были в Голландии приняты в Тамплиеры, начались гонения на православие со стороны масонов-протестантов. И, наконец, отмена ПАТРИАРШЕСТВА. Которое, между прочим, восстановил Иосиф. "Унижая церковь в глазах народа, Пётр рубил один из самых глубинных и питательных корней, на котором стояло, росло и развивалось дерево самодержавия. При Екатерине Второй Фармазоны захватили науку в России. Лишь после обличений архимандрита Фотия ложи были закрыты" / Лев Тихомиров "Монархическая государственность"/.