Чтение онлайн

Напротив, следующий месяц, на который падает — сорок дней спустя — день греха с золотым тельцом и разбитых скрижалей, эортологически связан на Ближнем Востоке с трауром в честь умирающего и воскресающего божества, по-аккадски известного как Таммуз. Таково было вавилонское, а затем и еврейское название четвертого месяца. Таким образом, не только Шавуот-Шевуот коррелирует по календарной символике с дарованием Торы на Синае, но и день разбитых скрижалей может представлять часть древнего сельскохозяйственного комплекса ритуалов. В свою очередь, еще восемьдесят дней спустя, когда Моше возвращается со вторыми скрижалями, приходит время осенних праздников, семантически связанных с мотивом прощения и примирения. Раввинистическая традиция непосредственно отождествит день получения народом вторых скрижалей с Йом-киппуром — важнейшим из осенних праздников (мы рассмотрим его ниже). Таким образом, древняя календарная символика была, по-видимому, намеренно затенена авторами Пятикнижия, однако впоследствии восстановилась на своем месте, используя библейский рассказ в качестве мемориализуемых протособытий. Более того, библейский рассказ стал также парадигмой для осмысления дальнейшей истории: в месяце Таммуз, согласно как минимум раввинистической традиции, также начинается траур по разрушенному Храму. В этом смысле разбитые скрижали мифологически прообразуют разрушение Храма.

Особый интерес представляет собой рассказ о том, как Моше заступался за народ, поднявшись на вершину горы во второй раз. Здесь формулируется образ вселенской книги, которую Творец непрерывно пишет; так, рискуя собой, Моше требует:

Более того, в рамках отождествления текста Торы и реальности, характерного для позднейшего восприятия Пятикнижия, этот образ — книга в книге — начинает восприниматься как автореферентный: Моше, как герой Пятикнижия, словно предлагает Творцу вычеркнуть его. Этот мотив подчеркивает книжный, текстуальный характер Пятикнижия как произведения со сложной внутренней авторефлексией, не характерной для архаического мифа.

Итак, монотеистический миф о даровании закона на горе Синай может восходить к сравнительно архаичным сельскохозяйственным корням, а также проецироваться на календарное время. Однако этот аспект намеренно затемнен. На первый план, напротив, выходит контрмифическое содержание, утверждающее текст как новый культурный феномен послепленной религии, а Бога — как трансцендентного (или почти трансцендентного) законодателя человеческого общежития. В том виде, в котором этот монотеистический миф отражен в библейском рассказе, он может и непосредственно символизировать текстуализацию древнееврейской религии.

Пятикнижие также отражает широкий круг представлений, связанных с культом. В отличие от пророков, у которых мы видели и критику обрядовой религии, для Торы сфера публичного богослужения служит не менее значимым центром религиозной жизни, чем сфера нравственности. Посвящена этой сфере, помимо других мест, центральная книга Пятикнижия, которая так и называется в греческой традиции — Левит (в честь храмовых служников-левитов). И культ, и нравственность связаны в Торе с понятием святости (q?ddussah): рядом с заботой о пропитании сироты и вдовы стоит забота о пропитании жрецов (ср. Втор. 16:11 и др.).

Большинство законов Пятикнижия даются в ситуации кочевья в пустыне — в действительности же общество, которому они соответствуют, вполне оседлое и земледельческое. Это, с одной стороны, отделяет поколение пустыни от всех последующих поколений, а с другой — превращает его в своеобразную протоэпоху, парадигматическую для дальнейшей истории. Лишь законы, данные в пустыне, продолжают иметь действенность с той же силой. Иначе дело обстоит со сферой культа: уже во время странствий по пустыне учреждается переносное святилище, Скиния (Мишкан). Скиния — это образ Иерусалимского Храма, спроецированный в глубокое полумифологическое, полуисторическое кочевое прошлое Пятикнижия. Она мифологически мыслится как его прообраз; тем не менее Храм не идентичен Скинии, а лишь повторяет ее структуру.

Структура Скинии отражает, возможно, вертикальное членение космоса. Самой высокой части космоса — наднебесной обители Творца — соответствует сакральное пространство, называемое «Святыни святынь» (в русском принят оборот «Святая святых»); оно отделено от остального пространства завесой-катапетазмой (paroket). Туда не только не допускаются посторонние, но даже верховный жрец вступает в Святая святых лишь единожды в году — в Йом-киппур (Йом га-киппурим, День очищения).

Сакральной части святилища предшествует его основная часть. Туда допущен лишь храмовый персонал. Эта часть святилища метафорически соответствует обычному небу, населенному ангелами-звездами — небесными аналогами жрецов. Остальному же народу доступен внешний двор — подобие земного, низшего из трех миров, которому соответствует состояние ритуальной нечистоты, запрещающее приход в святилище. Среди священнослужителей выделяются, с одной стороны, служники-левиты и жрецы-коѓены, а с другой — верховный жрец, великий коѓен, что может быть связано с какими-то дополнительными представлениями о небесной иерархии [129] .

Дж. Тиссо, «Agnus Dei: Козел отпущения». Нью-Йорк, ок. 1886–1894 гг.

Brooklyn Museum

В пользу всего жреческого «племени» левитов предписывалось отделять одну десятую часть урожая; посвящались в Храм первые плоды основных культур — ячменя, пшеницы, винограда и маслин. Левиты также отделяли десятину в пользу коѓенов, что образует своего рода сакральную экономику. Жрецы осуществляют жертвоприношения как на ежедневной, подчеркивающей линейность времени, так и на циклической, календарной основе. Основная форма жертвоприношения — животная, однако используются также масло, мука и вино. Все это сжигается на жертвеннике — целиком или частично в зависимости от типа жертвы. Совершенно особую форму жертвоприношения представляет собой Йом-киппур. В этот день верховный жрец вступал в Святыню святынь. Он делал это, чтобы нанести кровь жертвы на крышку ларца договора и «очистить ее от скверны израильтян и всех их грехов» (Лев. 16). Речь, таким образом, идет о ежегодном очищении — переосвящении — святилища.

Особую роль в этом ритуале играет еще одна фигура, как бы антижертва — так называемый козел отпущения. Козел — основная форма жертвы за грех в мире Пятикнижия. Однако в Йом-киппур брались сразу два одинаковых козла, но лишь один из них приносился в жертву. Бросался жребий, определявший их судьбу как «для YHWH» (то есть в жертву) или, напротив, la-?aza?zel. Ученые расходятся в трактовке последнего термина. Многие комментаторы видят здесь имя пустынного демона, Азаз-Эля, которому-де посвящается второй козел. Не исключено, однако, что первоначально перед нами культовый термин, связанный с аккадским корнем ezezu («быть гневным, яростным») и означающий «на гнев Бога» или «на [процедуру] азазель». А связь с демоном, напротив, может быть вторичной ремифологизацией культового термина. Процедура гнева Бога заключалась в следующем:

Согласно позднейшим источникам, козел в действительности не просто «отпускался», а сбрасывался с высокой скалы, чтобы случайно не отнести возложенную на него скверну в какое-либо обитаемое место. Аналогичные обычаи, с теми или иными вариациями, известны по всему древнему Ближнему Востоку, а также в Древней Греции. Там — в экстренных случаях — также то ли изгоняли, то ли забивали камнями специального человека, фармака: иногда преступника, иногда специально выбранного раба. Таким образом, Йом-киппур может быть экстренным ритуалом очищения, который после Плена и восстановления Храма был учрежден на ежегодной основе.

Образность Йом-киппура — включая позднейшего демона Азаз’еля — оказала большое влияние на еврейскую сферу воображаемого. Мотивы искупления греха и входа в Святая святых — символического примирения земного и небесного — повлияют и на сложение мифа христианского, что особенно видно в Послании к Евреям. В этом новозаветном иудео-христианском тексте первых веков христианской эры Иисус выступает одновременно и верховным жрецом, восходящим на небо, и жертвенным козлом, чья кровь вносится в сакральную часть святилища.

В позднейшей традиции сложилось представление о Йом-киппуре как Судном дне, когда всему живому выносится на небесах ежегодный приговор. Аналогичные мотивы связаны с осенними праздниками и в месопотамской традиции. Как по своей обрядовости, так и по своей календарной семантике Йом-киппур близок к сакральной культуре окружающих народов. И он, и другие элементы храмового ритуала — по-видимому, в силу своей константности — несут на себе отпечаток достаточно архаических представлений о чистоте, грехе и искуплении.