Чтение онлайн

Оказывается, уже весь город знает, что Наталия Русса — бедная девушка из далекой провинции так беззаветно полюбила консула Каррона, что отправилась вслед за ним в военный поход, претерпела муки плена, ловко ускользнула из рук мятежников и поклялась соединить свою судьбу лишь с одним мужчиной в Империи, ну и за ее пределами, вероятно. Угадайте с кем? И так ясно…

Вообщем, теперь великие достоинства моей скромной особы обсуждают чуть ли не во дворце императора, ходят слухи, что, на самом-то деле, я — царица малочисленного древнего народа в изгнании и веду свой род едва ли не от самих Богов. Какая прелесть!

Этот Астепион умел болтать не хуже меня, и даже гораздо заковыристей и утонченней, а под конец своего монолога вдруг вкрадчиво попросил продать ему Элиава. Я заглянула в страдающие глаза молодого грека и моментально приняла решение:

— Дорогой мой, Элиав, пойдем-ка, подпишем декларацию о твоей свободе, восстановим маленькую справедливость. Отныне ты сам по себе и никто тебя эксплуатировать не может. Будешь меня за это пускать на свои премьеры бесплатно.

Ох, моя скромность трещала по швам от натиска еще одного красноречивого юноши, парень был благодарен и счастлив до слез. Ему не плохо жилось с нами, но раб, он и во дворце раб, а теперь Элиав станет моим вольноотпущенником, полноправным гражданином Рима.

Через полчаса мы уже были рядом с Базиликой Правосудия, зашли к местному адвокату и тут выяснилось, что у меня нет денег для уплаты небольшой пошлины и вознаграждения «юристу». Какой счастье иметь под рукой богатых рабов! Кромих с Элиавом вывернули свои «карманы» и в складчину собрали необходимую сумму денариев. Итак, талантливый грек свободен, а я теперь владею лишь Мапроником и, чувствую, что этот крест будет висеть на моей доброй шее еще долгие годы.

Элиав торопился обрадовать свою Аннею, кажется, у них, все серьезно. Я от души пожелала парню всяческих благ, попросила не забывать прежнюю госпожу и навещать нас, как можно чаще. Элиав задался целью поскорее накопить денег, чтобы выкупить у Каррона свою голубоглазую подружку. Я бы им, конечно, помогла, да вот ничего просить у консула не хочу. И отказаться от его помощи малодушно не могу — нас все это время кормят из соседнего дома. А я за обе щеки уплетаю всякие вкусности и утешаю свою совесть тем, что это предназначалось для Кромиха, он же дан мне на время, его-то Каррон точно обязан кормить.

Прошло еще несколько дней. От скуки я выпросила у Игара немного монет и купила краски. Сама разрисую стены своей мрачноватой комнатушки, уже придумала, что изображу — русские березки и пару елочек. Да, и еще пенек, обросший мхом и непременно огромный папоротник рядом. Пусть потом археологи эти фрески обнаружат и удивятся, может, еще понаписать чего, вроде — привет потомкам, я из России, век двадцать первый, машина времени сломалась… Наверно, лишнее, а хочется порой пошутить.

Кромих мне даже помогал, ему тоже было скучно. Ну, разумеется, я попробовала и у него взять интервью, но вышла одна только морока. Все мои вопросы нубийца почему-то дико смешили, он вовсе перестал на них отвечать и вместо этого запел песню на чужом языке. А я стала подпевать ему в тон: «Во поле береза стояла, во поле кудрявая стояла…» Вот это было зрелище!

— Кромих, ты хочешь домой?

— Я не знаю, Госпожа, я тут привык. Господин спас мою жизнь, и я буду служить ему до последнего вздоха. И тебе тоже.

Вот это, наверно, и есть настоящая преданность. "До последнего вздоха…"

— А я-то здесь при чем?

— Ты женщина моего Господина. Он скоро вернется к тебе.

— Это вряд ли… Он на меня сердит.

Кромих опять улыбался и качал головой, а потом с самым серьезным видом принялся подрисовывать рядом с моей русской елочкой что-то смутно похожее на пальму. Я не стала ему мешать… Остановила, лишь когда под пальмой появилось нечто, явно смахивающее на крокодила. Это было уж слишком, мне еще спать в этой комнате, не надо мне тут зубастых рептилий под боком.

А по вечерам, когда солнце стремительно опускалось за горизонт, я долго качалась на качелях, что представляли собой гамак, усовершенствованный Кромихом. Спокойные это были часы незадолго до заката… Мапроник, по обыкновению, уже дрых где-то в своих кустах, нубиец сидел прямо на траве рядом с качелями и гудел свои африканские мантры, а я следила взглядом за темнеющим небом и думала всякую чепуху. Конечно, о нем… и о нем тоже порой.

Наверно, до конца дней своих я не забуду его блестящие карие глаза, в глубине которых прячется боль, его прикосновения — то ласковые, но настойчивые. Я хотела бы стереть из памяти ночь в беседке, увитой плющом, но вот как это сделать? Боги, сохраните ему жизнь! Пусть он найдет свое счастье, я все-таки не желаю ему зла. Но если… если Гай привезет мне его голову, кажется, я начну ненавидеть своего соседа.

— Господин…

Я открыла глаза, словно очнувшись от своих невеселых дум, и рассеянно посмотрела на Кромиха. Кого он зовет? Какой господин?

Нубиец уже был на ногах и широко улыбался, глядя куда-то за мою спину. Я тотчас обернулась и увидела Гая. Он стоял у стены, в нескольких шагах от моих качелей и смотрел на меня так, словно видел впервые, настороженно и немного свысока.

— Здравствуй, Наталия.

Ох, уж мне эти церемонии…

— Здравствуй, консул Гай Марий Каррон. Давно ли ты в Риме?

— Я вернулся еще до полудня, но лишь сейчас, завершив все дела, смог войти, наконец-то, в свой дом. Почему, я тебя там не встретил, Наталия?

Начинается… Я обреченно склонила голову и повалилась на плетеное сиденье качели. Ну, что же, давай, поговорим…

— Ты сам сказал, что видеть меня не хочешь. В таком случае, зачем мне жить у тебя? Мне и мой домик нравится, спасибо, это благодаря тебе я обрела здесь уютное гнездышко.

— Ты обещала расплачиваться за него всю жизнь или уже забыла об этом?

— Так ты пришел взыскать с меня долги? Ну, знаешь ли…

Я спрыгнула с качелей вне себя от возмущения. Какая наглость! Явился ко мне с такими запросами. Не позволю над собой издеваться!

— Забирай! Все забирай, ничего твоего мне не надо! Я голой на улицу выйду, чтобы никто не сказал, что я что-то от тебя поимела, хотя нет… мне Оливия платье дарила, вот только его и возьму. Сейчас же уйду, все равно куда, дом тебе оставлю. И не смей меня ни в чем упрекать, слышишь? Никогда тебе не прощу, как ты сказал тогда — «моего ребенка», а если и был ребенок, так «наш», и мой тоже, ясно тебе?

Мне тоже от этого больно и плохо, если бы я хоть на миг догадывалась, что стану мамой, никуда бы не рванула из дома. А я хотела к тебе, видеть тебя хотела, я волновалась… А ты только о себе и думаешь, о своих удовольствиях и мечтах. А, что у меня в душе делается, тебе все равно? Ты грубый, бесчувственный… нет, не подходи даже, не трогай меня, пусти. Кромих, ты обязан меня защищать, Кромих… что ты стоишь, дубина, останови его!

— Но он же Господин, я не могу!

Обойдя ухмыляющегося нубийца, Каррон схватил меня в объятия и приподнял над землей. Его синие глаза смотрели сурово, но в них не было злости или презрения, только холодная решимость. Я запротестовала:

— Пусти!

— Я не умею красиво говорить…

— Это заметно!

— Скажу лишь одно — ты мне нужна. Я люблю тебя и никуда не отпущу, никому не отдам. Я не хотел тебя обижать, не хотел, чтобы ты страдала, но когда Аттикс поведал мне о ребенке, я чуть разум не потерял от горя. И просто обезумел, когда представил тебя ночью с этим… И желал одного, добраться до фракийца и растерзать его на твоих глазах. Я готов был рыть землю, чтобы найти его след, но он ускользнул. Мне так хотелось вернуться к тебе, успокоить, прижать к груди, но разве я мог… Сначала я должен был отомстить за нас.