Чтение онлайн

Многочисленные связи его были также вызывающе бесстыдны, поскольку ни одной именитой женщины он не оставил в покое. Обычно он приглашал их с мужьями к обеду и, когда они проходили мимо его ложа, осматривал их пристально и не спеша, как работорговец. Потом он при первом желании выходил из обеденной комнаты и вызывал к себе ту, которая больше всего ему понравилась, а вернувшись, еще со следами наслаждений на лице, громко хвалил или бранил ее, перечисляя в подробностях, что хорошего или плохого нашел он в ее теле».

В 39 году Калигула решил попробовать себя на военном поприще – устроить грандиозный завоевательный поход. Причем эта мысль пришла ему в голову совершенно спонтанно, а сам поход был осуществлен в характерной для больного воображения императора манере и превращен в очередной фарс. Светоний Транквилл так описал эти события: «Гай ехал в Меванию посмотреть на источник и рощу Клитумна.

Тут ему напомнили, что пора пополнить окружавший его отряд батавских телохранителей. Тогда ему и пришло в голову предпринять поход в Германию; без промедления, созвав отовсюду легионы и вспомогательные войска, произведя с великой строгостью новый повсеместный набор, заготовив столько припасов, сколько никогда не видывали, он отправился в путь. Двигался он то стремительно и быстро, так что преторианским когортам иногда приходилось вопреки обычаям вьючить знамена на мулов, чтобы догнать его, то вдруг медленно и лениво, когда носилки его несли восемь человек, а народ из окрестных городов должен был разметать перед ним дорогу и обрызгивать пыль. Прибыв в лагеря, он захотел показать себя полководцем деятельным и строгим: легатов, которые с опозданием привели вспомогательные войска, уволил с бесчестием, старших центурионов, из которых многим оставались считанные дни до отставки, лишил звания под предлогом их дряхлости и бессилия, а остальных выбранил за жадность и сократил вдвое выслуженное ими жалованье. Однако за весь этот поход он не совершил ничего: только когда под его защиту бежал с маленьким отрядом Аминий, сын британского вождя Кинобеллина, изгнанный отцом, он отправил в Рим пышное донесение, будто ему покорился весь остров, и велел гонцам не слезать с колесницы, пока не прибудут прямо на Форум, к дверям курии, чтобы только в храме Марса, перед лицом всего сената передать его консулам. А потом, так как воевать было не с кем, он приказал нескольким германцам из своей охраны переправиться через Рейн, скрыться там и после дневного завтрака отчаянным шумом возвестить о приближении неприятеля. Все было исполнено: тогда он с ближайшими спутниками и отрядом преторианских всадников бросился в соседний лес, обрубил с деревьев ветки и, украсив стволы наподобие трофеев, возвратился при свете факелов. Тех, кто не пошел за ним, он разбранил за трусость и малодушие, а спутников и участников победы наградил венками. В другой раз он велел забрать нескольких мальчиков-заложников из школы и тайно послать их вперед, а сам внезапно, оставив званый пир, с конницей бросился за ними и в цепях привел назад. Участникам этой погони он предложил занять место за столом, не снимая доспехов, и даже произнес, ободряя их, известный стих Вергилия:

В то же время он гневным эдиктом заочно порицал сенат и народ за то, что они наслаждаются несвоевременными пирами, цирком, театром и отдыхом на прекрасных виллах, когда цезарь сражается среди стольких опасностей. Наконец, словно собираясь закончить войну, он выстроил войско на морском берегу, и между тем, когда никто не знал и не догадывался, что он думает делать, вдруг приказал всем собирать раковины в шлемы и складки одежд – это, говорил он, добыча Океана, которую он шлет Капитолию и Палатину. В память победы он воздвиг высокую башню. Воинам он пообещал в подарок по сотне денариев каждому и, словно это было беспредельной щедростью, воскликнул: «Ступайте же теперь счастливые, ступайте же богатые!» После этого он обратился к заботам о триумфе. Не довольствуясь варварскими пленниками и перебежчиками, он отобрал из жителей Галлии самых высоких и, как он говорил, пригодных для триумфа. Почти все триремы, на которых он выходил в океан, было приказано доставить в Рим сухим путем». Прежде чем покинуть Галлию, он задумал казнить каждого десятого из тех легионов, которые бунтовали после смерти Августа, за то, что они когда-то держали под арестом его самого и его отца Германика. Но увидев, что солдаты готовы вновь взбунтоваться, он бежал от легионов в Рим.

Как и в военной сфере, его управление государством было смесью нелепых чудачеств и злого фарса. Он словно задался целью осквернить и высмеять все, чем привыкли гордиться римляне, высмеять предания и обычаи, утрируя их до невероятной степени.

Начать с того, что он присвоил множество прозвищ: его величали и «благочестивым», и «сыном лагеря», и «отцом войска», и «цезарем благим и величайшим». Не довольствуясь этим, он объявил, что решил обожествить себя еще при жизни и распорядился привезти из Греции прославленные изображения богов, даже знаменитого фидиевского Зевса Олимпийского, с тем, чтобы снять с них головы и заменить своими. Своему божеству он посвятил особый храм, где находилось его изваяние в полный рост. Он назначил жрецов, а должность главного жреца заставил отправлять по очереди самых богатых граждан.

Из искусств, по словам Светония, Гай больше всего занимался красноречием, и достиг в нем больших успехов. Он легко находил слова, мысли, а его выразительный голос доносился до самых задних рядов. Кроме того, он сражался боевым оружием как гладиатор, выступал возницей в повсюду выстроенных цирках, а пением и пляской он так наслаждался, что даже на всенародных зрелищах не мог удержаться, чтобы не подпевать трагическому актеру и не копировать у всех на глазах движения плясуна. То же мрачное шутовство видно во множестве его поступков. Через залив между Банями и Путеоланским молом, шириной в три тысячи шестьсот шагов, он велел перекинуть мост. Для этого он собрал отовсюду грузовые суда (чем даже вызвал голод, так как не осталось кораблей для подвозки хлеба), выстроил их на якорях в два ряда, насыпал на них земляной вал и выровнял по образцу Аппиевой дороги. По этому мосту он два дня разъезжал взад и вперед со свитой преторианцев. По мнению многих римских историков, Гай выдумал этот мост в подражание персидскому царю Ксерксу, который во время своего вторжения в Грецию в VI веке до н. э. перегородил Геллеспонт. Сенаторов, занимавших самые высокие должности и облаченных в тоги, он заставлял бежать за своей колесницей по несколько километров, а за обедом стоять у его ложа, подпоясавшись полотном, словно рабы. На театральных представлениях он раздавал даровые пропуска раньше времени, чтобы чернь заняла места всадников, и потом потешался, наблюдая за их ссорами. На гладиаторских играх он вдруг вместо обычной пышности выводил изнуренных зверей и убогих дряхлых гладиаторов. Когда подорожал скот, которым откармливали диких зверей для представлений, он велел бросить им на растерзание преступников; обходя для этого тюрьмы, он не смотрел, кто в чем виноват, а прямо приказывал, стоя в дверях, забирать всех «от лысого до лысого». Многих знатных людей он казнил самым жестоким способом, обвиняя их в «оскорблении величества» только за то, что они не клялись его гением. За одним сенатором, который не хотел присутствовать на казни сына и отговаривался нездоровьем, он послал носилки.

Он отправил солдат по островам, чтобы они перебили всех изгнанников, сказав, что завидует жизни, которую они ведут – безмятежной и довольной малым, «настоящей жизни философов». Одного сенатора, который уехал лечиться и все никак не возвращался в Рим, несмотря на частые напоминания, Гай приказал убить, заявив, что если не помогает чемерица, то необходимо кровопускание. Он постановил, что те, кто во всеуслышанье объявили его сонаследником своего имущества и все еще продолжают жить, просто издеваются над ним, и многих приказал отравить. Он часто сетовал на то, что правление его скоро сотрется из памяти, так как не было отмечено ничем величественным: ни разгромом войск, ни голодом, ни чумой, ни пожаром, ни хотя бы землетрясением.

Одежда и обувь его поражали своей нелепостью. Он то и дело выходил к народу в цветных, расшитых жемчугом накидках, иногда – в шелках и женских покрывалах, обутый то в сандалии или котурны, то в солдатские сапоги – каллиги, а то и в женские туфли. Много раз он появлялся с позолоченной бородой, держа в руке молнию или трезубец. Триумфальное одеяние он носил постоянно даже до своего похода. В роскоши он превзошел самых безудержных расточителей. Он выдумал неслыханные омовения, диковинные блюда и пиры – купался в благовонных маслах, горячих и холодных, пил драгоценные жемчужины, растворенные в уксусе. При этом он говорил: «Нужно жить или скромником, или цезарем!» По его приказу были построены огромные корабли – галеры, имеющие по десять рядов весел на каждом борту, с жемчужной кормой, с разноцветными парусами, с огромными купальнями, портиками, пиршественными покоями, даже с виноградниками и садами: пируя в них средь бела дня, он под музыку и пение плавал вдоль побережья Кампании. Сооружая виллы и загородные дома, он забывал про всякий здравый смысл, думая лишь о том, чтобы построить то, что построить, казалось, невозможно.

Легкомысленная трата денег, накопленных Тиберием, – два миллиарда семьсот миллионов сестерциев, привела Калигулу к повышению налогов и к конфискациям для пополнения государственной казны. Все это сопровождалось массовыми казнями и проскрипциями, которые напомнили жителям Рима страшные времена Мария и Суллы. Светоний с осуждением пишет: «Тогда он обратился к самым преступным способам, не брезгуя никакими злодеяниями для того, чтобы присвоить себе чужие деньги. Он объявлял незаконными завещания, заставлял покупать за баснословные цены всю утварь, оставшуюся после больших зрелищ, заседая в суде, присуждал к конфискации имущество всех, без оглядки на их вину (говорили, что однажды он одним приговором осудил сорок человек по самым разным обвинениям, а потом похвалялся перед Цезонией, проснувшейся после дневного сна, сколько он переделал дел, пока она отдыхала). Налоги он собирал новые и небывалые: так он обложил пошлиной все съестные товары, продававшиеся в городе, носильщики платили одну восьмую дневного заработка, проститутки – цену одного сношения. Не останавливался он и перед прямым грабежом. Рассказывали, что однажды он играл в кости с друзьями и проигрался. Тогда он вышел из дворца, увидел двух проходивших мимо всадников, велел схватить их и лишить имущества, а затем вернулся и продолжил игру».

Калигула требовал себе божеских почестей, сравнивая себя с Юпитером, хотел сделать консулом своего любимого коня Инцитата, устраивал оргии, во время которых выставлял на продажу знатных римских матрон – жен и дочерей сенаторов – своим рабам, вольноотпущенникам и солдатам. Естественно, что эти безумства отвернули от императора практически всех его бывших сторонников, и в первую очередь армию и сенат. В рядах преторианской гвардии зрело недовольство, вылившееся в череду заговоров. Первый из них созрел еще в 39 году н. э. Во главе его стоял начальник верхнегерманских легионов Гней Лентул Гетулик. Заговор был раскрыт, что послужило поводом к новому взрыву террора. После возвращения императора из Галлии в 40 году был организован второй заговор с участием преторианских командиров. Во главе его встал Кассий Херея, трибун преторианской когорты. Как говорили, Калигула постоянно издевался над ним, то называя «неженкой» и «бабой», то назначая ему как пароль нецензурные слова, то предлагая в благодарность за что-то руку для поцелуя, сложив и двигая ее непристойным образом. Заговорщики напали на Гая. 24 января 41 года в то время, когда он в сопровождении нескольких сенаторов шел по узкому проходу по направлению к театру. Первый удар сделал Херея, пробив Калигуле затылок, затем остальные нанесли ему более тридцати ран. Зарубили и жену его Цезонию, а дочь убили, разбив голову о стену. Труп принцепса [8] был кое-как сожжен и закопан в саду (позже его погребли более достойно вернувшиеся из изгнания сестры). Власть была передана дяде Калигулы Клавдию. Аврелий Виктор преподнес события, связанные с убийством Калигулы, как свержение нового Тарквиния новым Брутом: «Поэтому по почину Хереи люди, в душе которых еще жила римская доблесть, замыслили спасти республику от гибели путем его устранения: славный поступок Брута, изгнавшего Тарквиния, послужил им примером». Но автор с сожалением констатировал то, что ожидаемого поворота к новому возрождению Республики не произошло, а восшествие на престол Клавдия окончательно, по его мнению, установило в Риме царскую власть.

В чем же загадка такого странного поведения Калигулы? Он так великолепно начал свое правление, но буквально за несколько месяцев переродился в ужасающего монстра, по сравнению с которым даже дикие германцы и африканцы казались просто младенцами. Неудивительно, что эту резкую и внезапную перемену современники Калигулы старались каким-то образом объяснить. Большинство римских историков склонялись к мысли, что император просто сошел с ума, обосновывая это не только поведением Калигулы, но и его прошлым. Они обращались к детству императора, когда после смерти отца, а потом и матери он жил у своей бабки Антонии. Зная мальчика лучше, чем кто-либо другой, она была о нем весьма плохого мнения. Говорили даже, что уже тогда она отмечала признаки извращенности в его характере, что связывали (как уже говорилось выше) с психической неуравновешенностью матери Агриппины. Загадка резкой перемены в характере Гая Калигулы и до сих пор привлекает многих историков, писателей, поэтов и… врачей.

Именно врачи – психиатры и невропатологи – попытались, используя все те же свидетельства древних авторов, ответить на вопрос: «Что произошло с Калигулой? Что превратило его из человека в чудовище?»

Обратившись к Светонию, современные медики обнаружили интересный факт в биографии Калигулы. Вскоре после своего вступления на трон, в конце 37 года н. э. император внезапно заболел. Возникли серьезные сомнения в его выздоровлении, а поскольку до тех пор он проявлял себя как мудрый и человеколюбивый монарх, в Риме и по всей Империи совершались жертвоприношения за его выздоровление. Светоний пишет, что «множество людей ожидало на Палатине перед резиденцией императора сообщений врачей». К сожалению, сейчас неизвестно содержание тех сообщений, но некоторые выводы сделать можно. Известно, что болезнь императора сопровождалась горячкой и что когда, спустя несколько месяцев, он выздоровел, то совершенно изменился. Он вел себя так, что окружающие терялись в догадках. Калигула как будто перешагнул всякие барьеры. Начались безумные кровавые оргии, беспричинные казни и изгнания. То есть на лицо типичное сумасшествие, и вызвано оно было именно странной болезнью, перенесенной императором. Исследовав симптомы болезни и сопоставив их с последующим поведением «больного», ученые-медики пришли к простому и достаточно убедительному выводу: кровавый монстр и тиран, осуждаемый всеми историками Рима и позднейших времен, был попросту умалишенным. А причиной, видимо, стала тяжелая вирусная инфекция, которая проявилась в виде энцефалита, то есть воспаления мозга. Нарушение психики в результате воспаления мозга – явление нередкое. В случае с Калигулой, выражаясь медицинским языком, «речь идет о структурных нарушениях в лобных долях мозга, которые привели к потере барьеров, разрушении общественных навыков и, наконец, к разрушению личности и слабоумию».