Чтение онлайн

При изучении древнерусских изображений животных следует иметь в виду три важнейших аспекта проблемы. 1. Всегда возникающий при изучении живых существ вопрос о роли живого наблюдения в этих изображениях и соответственно о биологической точности передачи видовых особенностей тех или иных животных. Этот вопрос существен для воссоздания техники и психологии творчества, а также для изучения истории развития рациональных естественнонаучных представлений. 2. Вопрос культурной традиции, вызывавшей к жизни рассматриваемые образы, вопрос уходящих корнями в языческие верования истоков фольклорной символики звериных образов и иных — народных и книжных — литературных параллелей зооморфным сюжетам изобразительного искусства. Наряду с книжными образами следует учитывать и влияние чужеземных изобразительных образцов, которые могли восприниматься вместе со своей сложившейся символикой или независимо от нее. 3. Вопрос значительных групп зооморфных образов и объединяющего их стилистического единства, т. е. наличия или отсутствия в Древней Руси собственного средневекового звериного стиля (или нескольких таких стилей).

При изображении реальных представителей животного мира в средневековом искусстве преобладало воспроизведение традиционных образцов. Это не препятствовало тому, что в отдельных случаях такие изображения в большей или меньшей мере могли отражать также и живое наблюдение. Здесь же отметим, что биологическая точность отдельных изображений не всегда указывает на отказ от использования традиционных образцов. Так, наиболее биологически правдоподобные серии изображений животных в византийских рукописях являются довольно точным воспроизведением позднеантичных миниатюр (Kadar Z., 1978). В древнерусском искусстве встречаются живые и достаточно реалистические изображения животных, образы которых, по-видимому, отражают хотя бы отчасти живое наблюдение. Однако основная масса зооморфных образов в прикладном искусстве Древней Руси отмечена яркими чертами стилизации и, несомненно, воспроизводит традиционные сюжеты. Среди этих черт стилизации отметим изображения ошейников и поясов-подпруг на диких животных; растительные завершения хвостов и языков животных; декоративные бордюры на крыльях птиц; растительные мотивы (трилистники в круге) на крыльях и теле, стилизованные клейма на крупах животных и т. п. К чертам стилизации следует относить и объединение зооморфных образов и плетеного орнамента в нерасчлененное единство. Как пример крайнего равнодушия к облику реальных животных можно указать на одну из пластин известных новгородских (так называемых Васильевских) врат 1336 г., сделанных для Софийского собора. На этих дверях в композиции «Рождество Христово» овцы и козы представлены с пальцами вместо копыт (Лазарев В.Н., 1953б, с. 406, рис. 10). Эта их особенность не имеет никакого смыслового символического значения; никаких оснований считать этих животных сказочными чудовищами нет. В данном случае перед нами ярчайший пример чисто средневекового равнодушия к живой природе — следствие аскетического мировоззрения. В рукописи 1495 г. Христианской топографии Косьмы Индикоплова изображен бобр, представленный с раздвоенными копытами (Редин Е.К., 1916, табл. XIX, 3). Символика животных излагалась в специальном сочинении — «Физиологе» (Карнеев А., 1890), известном на Руси уже в домонгольское время. В нем наряду с живыми, по-видимому наблюденными образами отдельных животных (например, ежа), можно видеть сильно стилизованные и искаженные образцы, в частности — ворона с перепончатыми лапами (Лурье Я.С., 1976).

Исторически мир зооморфных образов древнерусского искусства и по набору образов и по их символическому значению во многом уходит корнями во времена язычества. Во времена господства языческой религии образы зверей в искусстве могли отражать отзвуки древнейших тотемических верований и более поздние представления об оборотничестве (метаморфозах перевоплощения) божеств и чародеев. Черты тотемизма обычно считаются нехарактерными для языческой религии славян в исторический период. Отметим, однако, что одна из особенностей тотемических представлений на Руси очень живуча — это вера в тотемов. Как известно, сущность тотемизма заключается в том, что какое-то зооморфное (иногда даже неодушевленный предмет) существо является физическим предком данной родовой группы. Соответственно все легендарные персонажи, родившиеся от зверей и чудовищ генетически восходят к героям тотемистических мифов. Между тем в восточнославянском фольклоре подобные персонажи весьма многочисленны. Среди них особенно характерен легендарный былинный князь Волх Всеславьевич, рожденный от змея и наделенный способностью оборотничества. Представления о сожительстве змеев с женщинами относятся к числу поверий, бытовавших у восточных славян до сравнительно недавнего времени.

Связь зооморфного декора с языческими верованиями древних славян может быть прослежена по описаниям западными хронистами храмов в землях балтийских славян, на которых имелись многочисленные изображения животных.

Не менее выразительный показатель связи ранних восточнославянских изображений животных с языческими верованиями — факт бытования у них амулетов в виде фигурок животных — коня (или, по мнению отдельных авторов, хищника), утки, собаки, зайца, сокола, оленя, рыбы, фантастического зверя с чертами четвероногого и птицы. О культе животных говорят и амулеты из зубов, когтей и костей различных зверей. Конь изображен и на уникальном языческом изваянии — знаменитом Збручском идоле.

Именно живучестью языческого мировоззрения следует объяснять и генезис наиболее своеобразной группы зооморфного декора в древнерусском искусстве. Это так называемый тератологический стиль, первоначально выделенный в книжной орнаментике, преимущественно XII–XIV вв., но, как выяснилось в дальнейшем, нашедший свои истоки в более раннем народном прикладном искусстве (Буслаев Ф.И., 1917; Гущин А.С., 1928; Ухова Т.Б., 1976). Чудовищный, или тератологический, орнамент (от греч. — чудовище) характеризуется тесным сплетением декоративных лент, иногда завершающихся растительными побегами или змеиными головками, с зооморфными изображениями. При этом ноги, языки, головы, хвосты и крылья животных опутываются ленточными плетениями и нередко непосредственно в них переходят.

Сходный орнамент известен у балканских славян, в Скандинавии, Ирландии и на многих произведениях романского стиля из разных областей Европы. В основе этого стилистического единства (впрочем, лишь самого общего) лежит общность происхождения от звериной орнаментики искусства европейских варваров эпохи переселения народов (Salin, 1904). Это искусство, в свою очередь, возникло в обстановке крупнейших передвижений, когда значительную роль играли контакты европейских варваров с кочевниками евразийских степей. Через посредство последних до них доходили позднейшие отзвуки скифского звериного стиля, элементы сасанидского искусства.

Звериная орнаментика в различных странах Европы имеет существенные стилистические отличия. Так, скандинавская тератология отличается от древнерусской распространением угловатых контуров фигур, между тем как последние имеют на Руси преимущественно округлые очертания. Отдельные образы животных в скандинавском декоративном искусстве часто соединяются между собой посредством отверстий в их телах, чего нет в древнерусской тератологии. Многим произведениям скандинавского искусства свойственна чрезвычайная теснота изображений, особая сложность рисунка, для русской тератологии не типичная. Болгарская звериная орнаментика отличается от древнерусской большей грубостью рисунка. В балканской тератологии нередко деградируют головы животных, превращающиеся в плетения, что на Руси почти не встречается. Имеются различия и в наборе образов и трактовке отдельных элементов.

Древнейшее произведение русского прикладного искусства, на котором, несомненно, присутствуют все признаки тератологии, причем в своеобразной русской форме — резная колонна XI в. из раскопок в Новгороде (Арциховский А.В., 1954а). На ней в двух медальонах, окруженных хаотическими плетениями, изображены грифон и кентавр. Как тот, так и другой образы появляются в древнерусском искусстве как заимствованные. Источник заимствования — очевидно, Византия. Именно там встречается иконография кентавра, схватившего себя рукой за хвост (Даркевич В.П., 1975, с. 197, рис. 304). В то же время заимствованный образ подвергся трансформации: у кентавра вместо конских копыт — лапы хищника, что для византийского искусства не характерно. Но главная русская особенность резьбы колонны — соотношение зооморфных образов с окружающим декором. Хвосты обоих существ переходят в ленточное плетение, которым они окружены, ноги грифона оплетены лентой. Любовь к подобным хаотическим плетениям сохраняется в русской тератологии и в дальнейшем.

Резной декор новгородской колонны — совершенное произведение уже сложившегося стиля. Его исходные формы пока не выявлены. Можно полагать, что этот стиль, народный по своему происхождению, сложился в резьбе по дереву, а его ранние образцы просто не сохранились. В искусстве X в. некоторые черты тератологии представлены на резных чашах из древнейших слоев Новгорода (Колчин Б.А., 1968, с. 127, табл. 30) (только плетенка), на костяной накладке из Шестовицкого могильника (Рыбаков Б.А., 1956, с. 410, рис. 198, 1, 2), и наконец, в богатом декоре третьего рога из Черной могилы (Рыбаков Б.А., 1949, с. 48, рис. 20). И накладка из Шестовиц и турий рог отмечены чертами скандинавского искусства (отверстия в телах существ, угловатые контуры). Вместе с тем декор оковки турьего рога из Черной могилы резко отличается от собственно скандинавских произведений искусства того же времени. Здесь прежде всего существенны растительные мотивы, генетически связанные с искусством Ирана. Распространение на Руси мотивов скандинавского и восточного искусства, отразившееся, в частности, в декоре знаменитого парадного топорика из Старой Ладоги (Корзухина Г.Ф., 1966), наряду с народным фольклорным искусством повлияло на становление древнерусской тератологии, истоки которой, несомненно, следует связывать с дохристианской эпохой.

Если генезис древнерусского тератологического стиля связан еще с эпохой язычества (а это бесспорно во всяком случае для совокупности подобных явлений в искусстве средневековой Европы), то возникает вопрос, какие же представления составляли первоначально его содержание. Сцены терзаний, нередко включенные в состав плетений, связаны, вероятно, с идеей войны, с представлениями о праве сильного. Превращение частей тела животных в ленты, растительные побеги могут быть сопоставлены с верой в оборотничество. Ленты, переплетающие животных и чудовищ, символизировали превратности судьбы, вера в которую была столь характерна для язычников. Ремни, побеги и ленты, опутывающие в основном устрашающие, хищные образы, могли отражать также представления о колдовских чарах, обезвреживающих злые силы. С той же идеей можно связать и многочисленные в этих плетениях узлы, связанные с распространенной на Руси верой в колдовские наузы.

Действительно, именно подобная символика узлов и плетений известна по одному позднейшему русскому заговору, с которым русские ратники выходили на войну: «Завяжу я, раб имярек, по пяти узлов всякому стрельцу немирному, неверному на пищалях, луках и всяком ратном оружии. Вы, узлы, заградите стрельцам все пути и дороги, замкните все пищали, опутайте все луки, повяжите все ратные оружия. И стрельцы бы из пищалей меня не били, стрелы бы их до меня не долетали, все ратные оружия меня не побивали. В моих узлах сила могуча змеиная сокрыта, того змея двунадесятглавого, того змея страшного, что пролетал со Окиян моря, со острова Буяна, со медного дома, того змея, что убит двунадесят богатырьми под двунадесят муромскими дубами. В моих узлах защиты злою мачехою змеиные головы» (Цит. по: Сахаров И.П., 1841). Очевидно, что образ пут и узлов очень долго сохранял магическое значение оберега, равно как ремни и плетения (в том числе известные в тератологическом орнаменте узлы со змеиными головами) долго ассоциировались с могучим змеем-драконом. То, что плетения, охватывающие изображения зверей и чудовищ, могли служить талисманом, защищающим от сил зла, по-видимому, является основной причиной популярности подобного декора в период его сложения.