Чтение онлайн

Решение Леонида остаться и сражаться до последнего воина объясняется не только бесспорной личной отвагой спартанского царя и привычкой беспрекословно подчиняться государственной воле. Важная роль в этом решении, как нам кажется, принадлежит и религиозному фактору.

Как не раз уже отмечалось в научной литературе, спартанцы превосходили прочих греков своей богобоязненностью и уделяли оракулам внимания больше, чем граждане любого другого греческого государства. Античные источники свидетельствуют, что консультации с оракулами по делам, связанным с принятием политических решений, носили в Спарте более систематический характер, чем где-либо еще в Греции (см., например: Her. V, 65; VI, 66; Thuc. I, 103,1–3; 118, 3; Plut. Mor. 191b; 209a)[105]. По словам Геродота, «веление божества они считали важнее долга к смертным» (V, 63). Это благочестие в полной мере распространялось и на царей.

Согласно Геродоту, Леонид знал, что ему предстоит, ибо еще в самом начале Греко-персидских войн спартанцы обратились в Дельфы с вопросом о будущей войне, и Пифия им ответила, что «или Лакедемон будет разрушен варварами, или их царь погибнет» (Her. VII, 220; Justin. Il, 11, 8). Геродот, бесспорно, имевший в своем распоряжении сборники дельфийских оракулов, приводит стихотворный текст данного спартанцам прорицания:

Ныне же вам изреку, о жители Спарты обширной:

Либо великий и славный ваш град чрез мужей-персеидов

Будет повергнут во прах, а не то — из Гераклова рода

Слезы о смерти царя пролиет Лакедемона область…

(VII, 220)

В отличие от большинства весьма трудных для интерпретации дельфийских оракулов[106] этот предельно ясен. Назван враг, способный уничтожить Спарту, и обозначена цена за спасение — гибель царя. Естественно, что Леонид, в чьи обязанности как верховного жреца входило заведование сношениями своего государства с Дельфами и хранение у себя записей ответов оракула, прекрасно знал это сравнительно недавнее прорицание[107]. Геродот утверждает, что царь сам отпустил союзников именно потому, что свято верил в предсказание Аполлона. Как разумный военачальник он не хотел допустить бессмысленной гибели всей собравшейся у Фермопил союзной армии, а как благочестивый и богобоязненный спартанец он готов был погибнуть вместе со своим отрядом во исполнение воли Аполлона. Приведем рассуждения Геродота относительно побудительных мотивов Леонида: «А сам он считал постыдным отступать. Если, думал Леонид, он там останется, то его ожидает бессмертная слава, и счастье Спарты не будет омрачено… А так как он желал стяжать славу только одним спартанцам, то, по-моему, вероятнее, что царь сам отпустил союзников, а не они покинули его из-за разногласий, нарушив военную дисциплину» (VII, 220).

Из всех союзников с Леонидом остались только два отряда, из Фив и Феспий. Что касается фиванцев, то, по словам Геродота, Леонид оставил их при себе как заложников (VII, 222)[108]. Такое отношение к фиванцам вполне понятно. Их проперсидские настроения были хорошо известны. Как утверждает Геродот, «вся Беотия была на стороне персов» (VIII, 34)[109]. В такой ситуации Леонид мог опасаться, что фиванцы, покинув греческий лагерь, немедленно перейдут на сторону персов. Рассказывая о поведении фиванского отряда в бою, Геродот еще раз указывает на мотивы их присутствия в армии Леонида: «Увидев, что персы берут верх и теснят отряд Леонида к холму, фиванцы отделились от лакедемонян и, простирая руки, пошли навстречу врагу. Фиванцы заявляли — и это была сущая правда, — что они всецело на стороне персов и с самого начала дали царю землю и воду, а в Фермопилы они пришли только по принуждению и невиновны в уроне, нанесенном царю» (VII, 233). Большинство фиванцев вместе с их командиром Леонтиадом по приказу Ксеркса были заклеймены царским клеймом. Так обычно поступали персы только с беглыми рабами. Некоторые историки считают сообщение Геродота о клеймении фиванцев «злобным рассказом», не соответствующим действительности[110]. Но следует заметить, что в глазах Ксеркса фиванцы, выступившие с оружием против персов, действительно могли рассматриваться как мятежники и беглые рабы.

Единственный отряд, который добровольно захотел остаться с Леонидом, — это отряд из старинного беотийского города Феспии. Подобное решение феспийцев, возможно, объясняется тем противостоянием, которое было характерно для Фив и Феспий на протяжении длительного периода греческой истории[111].

После того как все союзные контингенты покинули Фермопилы и в лагере остался только Леонид с тремя сотнями спартанцев и отрядом из 700 феспийцев, наступил последний этап сражения. Описание финальных сцен сражения.

Подвиг царя Леонида и трехсот спартанцев при Фермопилах, несмотря на их краткость и малую детализацию[112], исполнено внутренней энергии. Геродот с большим подъемом рассказывает о первых успехах спартанцев и феспийцев, подчеркивая неравенство сил и огромную разницу в потерях персов и греков. Он настолько увлечен своей задачей — изобразить подвиг Леонида и его отряда как можно колоритнее и убедить читателей в бесспорном превосходстве эллинского духа свободы над рабской психологией варваров, что вольно или невольно допускает характерные для романтического изложения преувеличения. Персы у него гибнут тысячами, а дух их поднимают своеобразные «заградительные отряды» — начальники с бичами в руках. Именно отсюда происходит расхожее представление о том, что персы могли воевать только под ударами бичей. Уверенность Европы в моральном превосходстве греков над варварами, а в более широком контексте — европейцев над восточными народами — берет свое начало, как нам кажется, с описания Фермопильского сражения у Геродота:

«Наконец полчища Ксеркса стали подходить. Эллины же во главе с Леонидом, идя на смертный бой, продвигались теперь гораздо дальше в то место, где проход расширяется. Ибо в прошлые дни часть спартанцев защищала стену, между тем как другие бились с врагом в самой теснине, куда они всегда отступали. Теперь же эллины бросились врукопашную уже вне прохода, и в этой схватке варвары погибали тысячами. За рядами персов стояли начальники отрядов с бичами в руках и ударами бичей подгоняли воинов все вперед и вперед. Много врагов падало в море и там погибало, но гораздо больше было раздавлено своими же. На погибающих никто не обращал внимания. Эллины знали ведь о грозящей им верной смерти от руки врага, обошедшего гору. Поэтому-то они и проявили величайшую боевую доблесть и бились с варварами отчаянно и с безумной отвагой» (VII, 223).

Согласно Геродоту, спартанцы сражались столь яростно, что даже после того, как большинство из них сломали свои копья, они продолжали поражать персов мечами. В этой схватке вместе с Леонидом погибло много других знатных спартанцев. Геродот замечает, что он узнал имена всех трехсот спартанцев, павших в этом бою (VII, 224). Возможно, он видел надпись с именами погибших воинов в самой Спарте или познакомился с их списком в государственном архиве, где хранились наиболее важные документы, такие, например, как списки царей и эфоров. Геродот бывал в Спарте и имел возможность получать нужную ему информацию из первых рук, от своих друзей и гостеприимцев.

Кульминацией этого сражения, согласно Геродоту, стала борьба за тело Леонида. Геродот рассказывает о том редкостном упорстве, с которым оставшиеся в живых спартанцы бросились отбивать у противника тело своего царя: «За тело Леонида началась жаркая рукопашная схватка между персами и спартанцами, пока наконец отважные эллины не вырвали его из рук врагов (при этом они четыре раза обращали в бегство врага)» (VII, 225).

Как не раз уже отмечалось в современной научной литературе, эта борьба за тело Леонида очень напоминает борьбу троянцев и греков за тело Патрокла в «Илиаде»[113]. Как полагает М. Флауер, Геродот, говоря о многократных атаках спартанцев, мог сравнивать их доблесть с отчаянным мужеством ахейцев, сражавшихся за тело Патрокла. «Возможно, замечание Геродота о том, что греки четыре раза обращали в бегство врага, — это знак того, что, несмотря на свое поражение, они превзошли в мужестве ахейских героев, которые сражались под Троей. Это тем более важно, что спартанцы сражались в отсутствие самого Леонида и не имели Ахилла, чтобы помочь им»[114].

С подходом отряда Гидарна, зашедшего в тыл грекам, у них больше не оставалось никаких шансов на спасение. Уже после гибели Леонида последние защитники Фермопил предприняли единственно возможный в такой ситуации маневр — «отступили в теснину и, миновав стену, заняли позиции на холме… Здесь спартанцы защищались мечами, у кого они еще были, а затем руками и зубами, пока варвары не засыпали их градом стрел, причем одни, преследуя эллинов спереди, обрушили на них стену, а другие окружили со всех сторон» (Her. VII, 225). Так закончилось сражение при Фермопилах.

Диодор, следуя Эфору[115], приводит совершенно иную, более романтическую картину последнего сражения Леонида. У него бой происходит ночью в лагере персов, куда под покровом темноты проникли греки и, перебив огромное число врагов, ворвались в палатку персидского царя. Вот что об этом пишет Диодор: «Итак, они в соответствии с приказом сомкнутым строем еще ночью во главе с Леонидом напали на лагерь персов; варвары же в результате внезапного нападения и незнания в большом замешательстве беспорядочно выбегали из палаток и, полагая, что те, кто отправился вместе с трахинийцем (предателем Эфиальтом. — Л.П.), погибли и все эллинское войско обрушилось на них, были охвачены страхом. Поэтому-то многие были убиты воинами Леонида, а еще больше погибло скорее от своих, чем от врагов, из-за незнания обстановки. Ведь ночь не позволяла установить истину, а замешательство, охватившее войско, как и следует в этом случае, принесло ужасное кровопролитие; убивали друг друга, так как обстоятельства не давали возможности осмотреться, тем более что не было ни указаний начальника, ни условий, чтобы спросить о пароле, и вообще не было твердости мысли. Итак, если бы царь оставался в палатке, легко был бы убит эллинами, и тогда вся война быстро подошла бы к концу; однако Ксеркс выскочил из палатки, как только возник шум, а эллины, ворвавшись в нее, убили почти всех, кого там застали. Так как была ночь, они, естественно, бродили по всему лагерю в поисках Ксеркса; с наступлением же дня истинное положение дел обнаружилось…» (Diod. XI, 10).