Чтение онлайн

Эфор полагал, что если бы Ксеркс был найден и убит, война немедленно была бы закончена (Diod. XI, 10, 3). Версия Эфора отличается очень многими деталями от версии Геродота. Встает вопрос, где Эфор нашел сообщение о ночной атаке? Общее мнение заключается в том, что Эфор просто выдумал историю с ночной атакой от начала и до конца, желая сделать свой рассказ более увлекательным и колоритным[116]. Как замечает профессор Кембриджского университета Николас Хэммонд, «ночная атака была фантазией. Ведь лагерь Ксеркса лежал в пяти милях от тогдашнего русла реки Сперхей»[117]. Но, возможно, в рассказе о ночном нападении греков на персидский лагерь все же есть историческое зерно.

Где в таком случае Эфор получил свою информацию об этом? Это, конечно, могла быть устная традиция, независимая от Геродота. М. Флауер, посвятивший специальную статью поискам возможного источника Эфора, считает, что «историк сам назвал более раннего автора. В конце своего рассказа о битве при Фермопилах Диодор (XI, 11,6) цитирует несколько строк из какой-то лирической поэмы Симонида Кеосского… Видимо, Эфор использовал лирику для уточнения и дополнения Геродота. Как известно, Симонид написал поэмы обо всех великих битвах Греко-персидских войн… Эти поэмы, возможно, стали главным источником для любого более позднего писателя, который желал оспорить Геродотову версию событий»[118].

Рассказ о ночной атаке с минимальными вариациями приводят также Юстин (II, 11, 12–18) и Плутарх (De Herod, malign. 32). К сожалению, Плутарх не называет своего источника, но, возможно, это был Эфор или Симонид. Ведь в том же самом трактате «О злокозненности Геродота» Плутарх трижды цитирует Симонида (Мог. 869с; 871b; 872 d — е) и два раза — Эфора (855e — f; 869а).

Если же говорить о правдоподобности сообщений поздних авторов относительно ночной атаки, то следует заметить: хотя для греков ночные бои были нехарактерны, однако при крайней степени опасности и в безнадежных ситуациях они не были так уж редки (Thuc. Ill, 22: ночная вылазка осажденных платейцев в 427 г.; Thuc. VI, 97: ночное сражение у Эпипол близ Сиракуз во время Сицилийской экспедиции афинян). Что касается спартанцев, то многие из них имели положительный опыт ночных нападений благодаря криптии.

Как нам кажется, нельзя безоговорочно отвергать версию Диодора о ночном нападении греков на персидский лагерь только на том основании, что об этом не говорит Геродот. О битве, после которой никого из греков не осталось в живых, должны были ходить самые разнообразные слухи и домыслы, и вряд ли кто-нибудь имел достаточно информации, чтобы детально реконструировать события, произошедшие у Фермопил в последние сутки.

В военном отношении сражение при Фермопилах, конечно, принесло определенную пользу грекам. Леонид и его отряд задержали наступление персов и дали возможность общеэллинскому союзу провести мобилизацию, подтянув основные силы к Истму. Афиняне в свою очередь успели спасти население города, эвакуировав всех его жителей на острова.

Геродот называет имена наиболее отличившихся в этом сражении воинов. Среди спартанцев это были Диенек и два брата — Алфей и Марон, сыновья Орсифанта[119]. Среди феспийцев — Дифирамб, сын Гарматида. Особенно любопытен рассказ Геродота о Диенеке. Приведем его полностью: «Еще до начала битвы с мидянами он (Диенек. — Л. П.) услышал от одного человека из Трахина: если варвары выпустят свои стрелы, то от тучи стрел произойдет затмение солнца. Столь великое множество стрел было у персов! Диенек же, говорят, вовсе не устрашился численности варваров и беззаботно ответил: “Наш приятель из Трахина принес прекрасную весть: если мидяне затемнят солнце, то можно будет сражаться в тени”» (VII, 226). Рассказ об остроумном ответе Диенека — свидетельство того, что уже во времена Геродота спартанцы славились своими лаконичными и нетривиальными высказываниями. В Греции ходило множество анекдотов, действующими лицами которых были спартанцы. В них обыгрывались основные черты спартанского характера и выражалось глубокое уважение к присущему им чувству долга и чести. Большинство этих анекдотов скорее всего возникли в среде афинских лаконофилов, поклонников Спарты и всего спартанского, которых немало было в Афинах особенно на рубеже V–IV вв. Но часть их, конечно, принадлежала самим спартанцам. Свидетельствами широкого распространения жанра исторического анекдота с обязательным его компонентом — остроумным ответом спартанца — являются два трактата Плутарха, названия которых говорят сами за себя: «Изречения спартанцев» и «Изречения спартанских женщин»[120]. Что касается рассказа Геродота об ответе Диенека, то скорее всего это именно исторический анекдот, возникший постфактум[121]. Героическая гибель всего спартанского отряда во главе с царем Леонидом не могла не породить рассказы подобного рода.

Те, кто пал, защищая Фермопилы, были похоронены согласно спартанскому обычаю там же, где они погибли. Память о павших была увековечена вскоре после их гибели. Над могилами было возведено пять стел с эпитафиями в их честь (Strab. IX, 4, 2 р. 425) и каменный лев в память о Леониде (Her. VII, 225, 2). Три из этих эпиграмм цитирует Геродот (VII, 228). Первая была посвящена всем грекам, погибшим еще до того, как Леонид распустил союзные отряды. Эта надпись — самая лаконичная и отстраненная:

Против трехсот мириад здесь некогда билось четыре

Тысячи славных мужей Пелопоннесской земли.

(Simonid. ар. Her. VII, 228 / Пер. Н. Харламовой)

Вторая надпись была посвящена непосредственно спартанцам. Она имеет форму обращения. Ее автором, как, впрочем, и остальных, был знаменитый поэт Симонид Кеосский (557–469), обладавший особым даром вызывать чувство скорби:

Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне,

Что, их заветы блюдя[122], здесь мы костьми полегли.

(Simonid. ар. Her. VII, 228 / Пер. Л. Блуменау)

Обращает на себя внимание своеобразная перекличка между поэтом Симонидом и историком Геродотом. Так, Геродот передает беседу между Ксерксом и находящимся в его ставке бывшим спартанским царем Демаратом. Последний на просьбу персидского царя рассказать ему о спартанцах утверждает следующее: «Есть у них владыка — это закон, которого они страшатся гораздо больше, чем твой народ тебя. Веление закона всегда одно и то же: закон запрещает в битве бежать пред любой военной силой врага, но велит, оставаясь в строю, одолеть или самим погибнуть» (VII, 104). И Геродот, и Симонид говорят об одном и том же — о некоем законе, который запрещает спартанцам бежать с поля боя. Правда, у Геродота — это общая сентенция, а у Симонида — конкретный случай применения данного закона.

И, наконец, третья эпитафия посвящена всего одному человеку — прорицателю Мегистию, прикомандированному к спартанской армии. Спартанцев во время их походов обычно сопровождал по крайней мере один профессиональный прорицатель. В среде самих спартанских граждан подобных специалистов не было, и приходилось нанимать на службу прорицателей-иностранцев. Как правило, спартанские власти не жалели на это денег и приглашали к себе профессиональных гадателей из самых знатных жреческих семей Эллады. Иногда за свою службу эти иностранцы даже получали в Спарте гражданские права, что являлось особенной и очень редкой привилегией[123]. Мегистий вполне соответствовал этим параметрам. Он был иностранцем и происходил из знатного жреческого рода Мелампидов[124]. О его высоком происхождении, в частности, свидетельствует тот факт, что автором посвященной ему эпитафии был Симонид, считавший Мегистия своим другом:

Славного это могила Мегистия. Некогда персы,

Воды Сперхея пройдя, здесь сокрушили его.

Сам прорицатель, он ведал: близка неизбежная гибель,

Все ж пожелал разделить участь спартанских вождей.

(Simonid. ар. Her. VII, 228 / Пер. Н. Харламовой)

Симониду принадлежит и несколько других фермопильских эпитафий, не упомянутых Геродотом. Среди них эпитафия, выбитая на постаменте надгробного памятника Леониду:

Между животными я, а между людьми всех сильнее

Тот, кого я теперь, лежа на камне, храню.

Если бы, Львом именуясь, он не был мне равен и духом,

Я над могилой его лап не простер бы своих.

(Simonid. ар. Anthol. Pal. VII, 344 / Пер. Л. Блуменау)

Само надгробие представляло собой фигуру льва (по-гречески Леонид означает лев). На месте битвы, на холме, и сегодня стоит этот памятник.