Чтение онлайн

На глаза Егору снова попался светловолосый человек с наганом, судя по всему, командир или комиссар. Чуть ли не первым спрыгнул в траншею, срезал вывернувшегося сбоку феодосийца с унтер-офицерскими погонами, помог соседу, на которого насело двое солдат: ни одной пули не пропадало у парня, видать, набил руку на скорой пальбе!

И тут Брагину пришла невольная мысль: где он мог встречать комиссара? Может, летом, в Иркутске? Нет, вроде бы не там, не тогда. С кем познакомился перед отправкой на юг, всех помнил: и Санька, и Макар Грибов, и…

Впереди, на второй линии, заваривалась новая каша.

— За мно-о-ой! — Опять бежали сломя голову, путались в круговой оплетке, стреляли с колена, отбив удар, кололи штыком.

Откуда-то вынырнул запаленно-веселый Малецков. Крест-накрест обвешанный патронными лентами, он стоял над траншеей, озадаченно переводил взгляд со своего пулемета на трофейный, с трофейного снова на свой. Какой лучше?

— Смотри! — чей-то голос.

Поодаль, на рельсах, вырисовывалось в полумраке знакомое пестро-бурое туловище бронепоезда. Головной шла площадка с орудием на закругленном носу, посредине — локомотив, от трубы до колес одетый сталью, следом вагоны в наростах башен, с бойницами вдоль бортов.

— Проворонили… Давай пулемет! — выкрикнул Егорка.

— Есть пулемет! — Малецков отпихнул ногой трофейный, решительно подсел к своему старенькому.

Бронепоезд подплывал медленно, тихо, совсем неслышно в грохоте боя, развернувшегося на десятки верст. Но вот раскрыл пасть и он, запорскал раскаленными плевками, чтобы потом — судя по его прежним волчьим повадкам — кинуться прочь со всех чугунных ног. И он кинулся, — однако, не назад, как думалось Егорке и другим, не под прикрытье Татарского вала, а на север, к мосту. Легко, играючи располоснул надвое атакующие роты, прорвался в тыл, отрезав пути отхода с Таганашского полуострова.

— Все, хана! — пробормотал Васька.

Брагин видел, из окопа снова поднялся светловолосый комиссар, повел редкую уральскую цепь к третьей укрепленной линии. «Что он делает? — оцепенел Егор. — Надо… А что, что надо? Бечь назад, подставлять спину белым резервам? Они только того и ждут!»

— Братцы, за комиссаром… Уррра-а-а! — гулко разнесся голос ротного. Трудно сказать, кто встал первым, скорее, вскочили в одно время все. — Урррра-а-а-а-а!

Опомнились на Татарском валу, потные, косматые, овеянные пороховым дымом. В стороне испуганным гуртом столпился батальон Феодосийского полка, целехонький, в новом обмундировании, но без винтовок, теперь они ему были ни к чему… Светало. Кругом, на версты, разлеглось поле ночной схватки: груды развороченных, в изломах, бетонных глыб, обгорелые балки, бревна, кирпичи, обрывки вызванивающей на ветру колючей проволоки, полузасыпанные трупы, — все перекромсано, перемешано, перебито…

— Сергеич, броневик вертается! — с тревогой доложил комиссару бородач-ротный. Тот вгляделся пристально, разомкнул спеклые губы:

— Подкопать полотно.

— Есть! — Мокей подал знак: в следующее мгновенье весь его строй бежал за ним, в обгон друг друга. Вот и синеватые стрелы рельсов, нацеленные на север и юг. «Начинай!» Остервенело ковыряли насыпь штыками, саперными лопатами, просто руками, иногда вскидывали голову… Бронепоезд, распустив длинный султан дыма, на полных парах катил обратно.

— Не уйдет? — прохрипел Егор, обливаясь потом.

— Ну, хрена в зубы, — ответил Мокей. — Навались, да порезвей… А теперь кубарем, кто как умеет!

Поливая насыпь свинцом из десятка пулеметных стволов, «зверь» подлетел к подкопу, рельсы дрогнули, скрипуче осели вниз. На броневагонах захлопали откидные люки, сгорбленные фигуры метнулись под колеса. Щелкнул выстрел, другой, третий… Белые, по всему, надеялись отбиться, отойти за вал. Не удалось. Верхнеуральцы и подоспевшие слева красноуфимцы пошли в атаку. Прислуга «зверя» и десантный отряд были зажаты в тесное кольцо, переколоты в мимолетной штыковой стычке; немногие живые, сплошь в офицерских тужурках, вздернули руки вверх.

Дело было редкое, исключительное: пехота взяла в плен бронепоезд, и не как-то, а в открытом бою. С разных сторон к стальному чудищу стекались красноармейцы, юрко взбирались на бронеплощадку, обегали вагоны, спрыгивали наземь, но не расходились.

— Небось английский? — предполагал рыжеусый казак, хлопая по холодной клепаной обшивке.

— Не-е, — возразил ему кочегар. — Английские пулеметов не имеют, это свойский. К тому ж трехдюймовками снабжен, понимай. А у тех непременно — шестидюймовые, морские, кидают бомбами за девять верст.

— Откуда знаешь?

— Был такой у генерала Нокса, вот откуда.

— А чё на ём написано? — жмурился кто-то. — Убей, не разберу.

Васька-грамотей прошел сквозь толпу, медленно, по складам прочел:

— «О-фи-цер».

— Влип его благородие!

— А там, на передней площадке?

— «Ге-не-рал А-лек-се-ев».

— Зверь-то, выходит, не простой, а именной. И с волчицей, в рот ей осердье. Пара знатная!

Васька умолк, что-то прикидывая в уме.

— Эй, школяры, у кого красный мелок? Давай сюда. — Он зачеркнул прежнее названье, выведенное белой краской, поверх написал размашистое: «ЛЕНИН».

— Как, товарищ комиссар?

— В самый чок, — отозвался светловолосый, и по его кремневому лицу скользнула тень, словно вспомнил он какую-то другую историю с бронепоездом, не столь веселую.

От переправ подоспели санитары, занялись ранеными. Шли к палаткам, раскинутым невдалеке, невольно косили глазом на трофеи, над которыми хлопотал Медведко. Восемь вполне исправных орудий, сорок пулеметов, захваченных только на первых трех линиях, прорва телег и тачанок у Татарского вала, и на них чего-чего нет: мотки провода, патроны, шинели, сапоги, мешки с крупой, бараньи туши, галеты, шоколад в серебристой обертке, — весь, как есть, обоз белого пехотного полка. Лошадей угнали донцы, бросив незадачливых, менее расторопных феодосийцев.

Особое удивление вызывали два обозных верблюда, присоединенных к трофеям. Они спокойно стояли в толпе, охотно принимали из рук новых владельцев пучки травы. Какой-то шутник попробовал ухватить верблюда за морду, в ответ получил густой плевок.

— Не лезь, парни с норовом!

Рассвет вступал в свои права. В отдаленье, сквозь туман и гарь, проглянули мостки, запруженные пехотой, шел Богоявленско-Архангельский полк. Левее железной дороги строились красноуфимцы, за ними, на Тюп-Джанкое, догорали последние перестрелки между сводными офицерскими группами и калмыковской бригадой.

В одно время с богоявленскими ротами начал переправу Третий конный корпус: эскадрон за эскадроном, батарея за батареей, горяча лошадей, проносились мимо. В центре колонны ехал со штабом синеглазый комкор. Толпа уральцев при виде его радостно загудела.

— Кто такой? — спросил Егорка у ротного.

— Николай Дмитрич Каширин, кто ж еще! — Мокей приосанился.

Комкор осадил жеребца.

— Сергеич, ты? — Он с седла пожал руку светловолосому, покивал бойцам. — Рад, очень рад. Сказала-таки свое веское слово Тридцатая!