Другая история литературы
Шрифт:
107
Титанов, могучих великанов, будто бы живших сначала на земле.
108
«Дайтья» значит просто — создание. Дайтьи считаются добрыми творениями Агуры-Мазды (творцы света), не испорченными врагом чистоты Ариманом (сатаной). Но это плохо соответствует их поведению в рассказе о Сундасе и Упасундасе, как увидим далее.
109
Автор явно описывает вулкан.
110
Возможно, автор вдохновлялся библейским рассказом о явлении Бога Моисею на горе, в огне и дыме.
111
Брама означает Бог-Слово, откуда видно, что автору было уже известно средневековое ромейско-византийское учение о Логосе, выраженное впервые в Евангелии Иоанна (I,1): «В начале было Слово (Логос), и слово было у бога, и слово было — бог».
Затем идет явный сбой ритма повествования:
Так на восточном берегу моря великого Два богатыря говорили своим войскам Слова эти страшные, И жестокосердных помыслов преисполненные Они разошлись на все стороны, по всей Что ни есть, твердой земле. И везде дваждырожденных [112] И богам творящих жертвы, Умерщвив насильственной смертью, Подвигалися все дальше. По обителям отшельников, Просветленных созерцанием, Рати дайтиев надменные, Сам огонь жертвопылающий Побросали в воду с яростью…112
Дважды рожденными (движдами) назывались две высшие касты: Брахманов (священников) и Кшатриев (воинов).
Обнаружив, какое зло творят братья, всевышний всемогущий Бог собрал что-то вроде пленума с президиумом из богов и премудрых. Выслушав мнения делегатов, он решил остановить Сунда и Упасунда. Как? А перессорив их между собой (ибо только по собственной воле они могут умереть). Он создал специальную женщину-красавицу с одной функцией: влюбить в себя братьев, и назвал ее Тилеттамой.
…А в то время Тилеттама, Проходя в лесу дремучем, Рвет цветы. Наряд прельщения Покрывает ее члены, Словно радуга, спустившись, Эти члены обхватила, Словно всю ее одело Легкое зари сияние, За которым видно солнце. Она рвет цветы, идя вдоль По потоку, незаметно За цветочками следит все. И пришла она в то место Где сидели асурасы. А они, упоенные питьем благородным, Вдруг увидели эту женщину с чудной поступью, — Запылали страстью к ней очи богатырские И сердца их стеснилися тоской несказанною. Воспрянувши с мест и оставив свои престолы, Оба побежали туда, где стояла дивная, Оба к ней любовью загорелись неистовой, Оба обладать ею желали одинаково. Ее правую руку схватил тогда Сундас, Упасундас ухватил за левую руку. И своим могуществом собственным упоенные, В чаду от богатства, от камней дорогих, В чаду от питья разжигающего, Друг на друга они брови наморщили. — Мне невеста, тебе — невестка! — говорит Сундас. — Мне невеста, тебе — невестка! — говорит Упасундас. — Не твоя! — Нет, моя! Ярость дикая Вдруг вошла в них, и овладела ими. От упоенных красотой ее Удалилась дружба и приязнь. И тот и другой схватили по палице страшной, И любовью к ней помраченные Палицами сраженные на землю оба упали они С членами, обагренными кровию, Словно с неба упали солнца два. После этого, все их красавицы Разбежались, а дружины дайтиев Все под землю в тартарары пошли, Пораженные исступлением и ужасом. А Великий Отец, после этого, Вместе с богами и с премудрыми Вниз сошел, с душой пресветлою Чтобы возвеличить достойно Тилеттаму. И спросил ее Всевозвышенный: — Какой благодати желаешь ты? И выбрала она в благодать себе — Миры, озаренные светом могущественным, Непогасающие чистотой и красотой своей. И благодать ту отдавая ей, Сказал ласково Праотец так: — По мирам, по которым солнце расхаживает, Ты расхаживать будешь, возвышенная, И не быть тому во всех мирах, Кто на тебя, сияньем огражденную В любое время смотреть бы мог. И эту благодать отдавши ей Праотец великий всех миров Возвратил над ними Индры власть И улетел Всевозвышенный снова в царство Брамы-Слова.Сразу после того, как поэма стала известной в Европе, было отмечено, что этот индусский миф напоминает греческое классическое сказание о восстании титанов, то есть шести гигантских сыновей Неба и Земли (по-гречески Урана и Геи), против бога Отца (Зевса).
Посмотрим теперь и на древнейший текст Междуречья. Ритуальная «Любовная песня» датируется специалистами концом третьего тысячелетия до н. э., оснований для чего, кроме хронологии Скалигера, тоже нет. Это разговор молодого человека с Иннанной Нинегаллой:
Девушка, не заводи ссоры! Иннанна, обменяемся речами достойно! Иннанна, не заводи ссоры! Нинегалла, посоветуемся достойно! Мой отец твоего не хуже! Иннанна, обменяемся речами достойно! Моя мать твоей не хуже! Нинегалла, посоветуемся достойно! … Речи, что сказаны, — речи желанья! С ссорою в сердце вошло желанье!Голова Саргона Древнего из Ниневии. XXIII век до н. э., линия № 3 «старовавилонской» волны.
Синусоида позволяет датировать этот текст несколькими веками н. э., от VIII до XII. К концу этого же периода относится самое знаменитое произведение «Древней Месопотамии» — поэма о Гильгамеше, о которой А. И. Немировский пишет:
«Перед нами — выдающийся памятник мировой литературы. Уже в первых его строках мы сталкиваемся с литературным приемом, впоследствии использованным Гомером в поэмах „Илиада“ и „Одиссея“: общая характеристика героя до рассказа о его подвигах, содержания поэмы и ее идеи. Так же как и в гомеровских поэмах, в „Поэме о Гильгамеше“ действие развертывается в двух сферах: в земной, где живут, сражаются и гибнут герои, и в небесной, где боги наблюдают за ними и решают их судьбу. Автор вавилонской поэмы выдвинул на передний план и разработал тему, которой не избежал ни один из классиков современных национальных литератур: смысл человеческой жизни, имеющей один исход — смерть. Все герои мировой литературы, совершая свои подвиги, одерживают если не физическую, то моральную победу над смертью, обеспечивая бессмертие своему роду, городу, народу.
Гильгамеш — первый из этих героев не только по времени, но по гуманистической мотивировке поставленной им перед собой цели. Он совершает немыслимое путешествие в страну, откуда нет возврата, в подземный мир, ради своего побратима и друга Энкиду. В союзе Гильгамеша и Энкиду впервые выражена идея, которая впоследствии будет без конца разрабатываться поэтами и фило-софами, — идея противоположности естественного состояния человечества и прогресса. Гильгамеш — человек городской цивилизации, уже в самые ранние эпохи враждебной миру природы. Гильгамеш испорчен преимуществами своего происхождения (на две трети бог и на одну треть человек), своей властью, дающей ему возможность осуществлять произвол над подданными. Энкиду — дитя природы, естественный человек, не знающий ни благ, ни зла цивилизации. В схватке между Гильгамешем и Энкиду нет победителя (герои равны физической силой), но Энкиду одерживает моральную победу над Гильгамешем. Он уводит его из города в степь, выпрямляет характер, очищает душу».
Статуя царя Ашшурнацирапала II, фрагмент. IX век до н. э., линия № 4 ассирийско-египетской синусоиды.
Мы дали здесь полную выписку из А. И. Немировского, без купюр. Есть ли в этом мнении, высказанном одним из серьезнейших знатоков восточной литературы хоть что-то, противоречащее нашему выводу, что поэма о Гильгамеше написана в XII веке?
В «Истории всемирной литературы» говорится:
«…Неупоминание в ранних версиях аккадского эпоса о Гильгамеше главного бога Вавилона — Мардука, позволило предположить, что эпос впервые записан до XVIII в. до н. э. (линия № 6), т. е. до того времени, когда Мардук выдвигается на первый план».
Действительно, если следить по ассиро-египетской синусоиде, эпос записан до линии № 6, то есть до XIV реального века, — в XII веке, линия № 4.
Вообще случай с месопотамской литературой очень сложен, обычно невозможно определить даже примерные хронологические рамки создания произведения, — ведь здесь, по традиционным представлениям, не раз менялось население, и произведения литературы, которые могли быть созданы одновременно, разнесены на немыслимые сроки в тысячи лет. В то же время массив здешней литературы очень велик. Важнейший памятник, помимо эпоса о Гильгамеше, «Энума элиш» («Поэма о сотворении мира»), которую мы можем отнести к линии № 2–4. Это культовый, храмовый эпос.
Отметим еще диалог «Советы мудрости», о котором читаем у специалистов:
«Часть исследователей видят в нем одного из предтеч библейского „Екклизиаста“. Неясно и когда создан этот памятник, т. к. до нас дошло пять его разновременных копий, часть которых относится к III–II вв. до н. э. Вероятнее всего, однако, что оригинал диалога восходит к концу II — началу I тыс. до н. э.»
А мы что говорили? Разница — тысяча лет!
Самой же древней литературой планеты считается египетская. Читатель знает о древности Египта и, может быть, полагает, что эта древность была известна историкам всегда. Ведь не мог же Скалигер в XVI веке, занимаясь хронологией, не учитывать в расчетах своих Египта! Да, наконец, он многократно упоминается в Библии.
На самом деле научное сообщество Европы узнало о реальном, а не библейском Египте только в XIX веке, после наполеоновских войн 1809–1813 годов. В это время во Франции вышли 24 фолианта под названием «Описание Египта», о чем В. Замаровский пишет:
«С величайшей тщательностью здесь был собран и опубликован богатейший материал: зарисовки египетских строений и скульптур, пейзажей, животных, растений, и прежде всего длинных иероглифических надписей. Изумленная Европа поняла, что не знает об этом крае ничего… Эти труды показывали Египет, но не объясняли его. Памятники его были тут как на ладони. Но о его истории не говорилось ни звука. Тогдашние египтяне, жившие под знаком „феллахского внеисторизма“, не знали о ней ничего… Древний Египет могли объяснить нам лишь древние египтяне».
Из всего этого следует два капитальных вывода. Первое: все, написанное о Египте в Библии, не имеет к реальному Египту никакого отношения, тем более, что в первоначальных текстах Библии нет Египта, а есть лишь Миц-Рим, который совершенно непонятно почему отождествили с этой африканской страной. Второе: ни один народ до широкого развития письменности не имел истории; национальные истории стали сочинять в позднейшее время в подражание какому-то образцу, хоть бы и той же самой Библии.
Пробежимся вдоль египетской литературы, замечая параллели между нею и другими.