Чтение онлайн

… А на этот раз, спустя шестьдесят лет, взяв в руки историческую телеграмму, моя жена Зоря спросила: – «А почему ты никогда не рассказывал, как ты ехал целых две недели?!..»

– Десять суток.

– Ну, тоже немало…

Я внимательно всмотрелся в небольшой очень пожелтевший листок бумаги, и какая-то неведомая сила очень легко и быстро перенесла меня в то далекое время – отчетливо увиделись лица, дорога, услышались голоса, завывание степного ветра, стук вагонных колес, паровозные гудки – как будто и не отделяло меня от тех дней и ночей шестьдесят лет!

Кончилась Война. Невиданно страшной грозой отгрохотала, отсверкала она, испепелив, изуродовав все, что смогла, и – отошла.

Отсверкали и стихли залпы победных салютов.

Наступила оглушительная тишина…

Казалось, что люди, оставшиеся в живых – все разом смолкли и погрузились в вязкую думу: что делать дальше?..

… На войне мы думали о том, как выжить…

… А после войны – пришлось задуматься над тем, как жить?!

То, что всем вместе и неотложно следует приниматься за восстановление страны – было ясно! А вот с чего начинать каждому человеку в отдельности – решить было не так просто.

Трудно было и нам – офицерам, солдатам, чья танковая армия закончила войну и вернулась к мирной жизни почти на год позже, чем вся страна. Так случилось, что после Победы в Европе части нашей армии перебросили на Дальний Восток – в Маньчжурию, где в сражениях с Японией довоевывалась вторая мировая. Только когда мы выполнили там все порученные дела, то вернулись на родимую землю уже в 1946 году. Правда – нас не стали далеко везти – разместили армию, в которой мы служили, прямо тут же – на границе с Китаем. На бескрайнем пустыре, окаймленном со всех сторон горизонтом, на пустыре, где властвуют разгульные вздорные ветры, сшибающие на своем пути: человека с ног, машины – с колес, да все, что ни попадалось им. Здесь не было даже деревца, кустика, которые сдерживали бы их прыть. И гоняли ветры летом песок и гальку, а зимой валы снега.

Была зима, которая в том году закончилась в мае. Укрываться от бесчинствующих ветров – нам удавалось лишь в землянках. В землянках располагались казармы, офицерские «квартиры», штабы, «лекционные залы»… Да! Был еще один признак цивилизации: недалеко от нашего гарнизона пролегала железная дорога. По ней рано утром и поздно вечером – небольшой паровозик, отчаянно пыхтя, будто пытался взлететь к заманчиво подмигивающим звездам, натужно тащил пару товарных вагонов и один пассажирский. Поутру он волочил вагоны с севера на юг, а в полночь – с юга на север. Паровозик изредка тоскливо завывал, будто жаловался на то, что не удается взлететь к звездам, и приходится по-прежнему тянуть надоевшую лямку. Нытье паровозика нагоняло такую тоску, что впору было самим взвыть. Ведь паровозик напоминал о том, что где-то за горизонтом, пусть, далеко от нас, очень далеко, есть… ну, не совсем еще нормальная (об этом мы знали из писем), но очень влекущая нас жизнь!..

… Болезненно тянуло домой, а у кого не осталось ни дома, ни семьи… тянуло куда-нибудь! Потому как – на территории части, да и во всей округе делать было совершенно нечего. Разве что время от времени приходилось приводить в порядок порушенную ветрами технику, которая казалась уже ненужной – так что жажда мирной деятельности, о которой мечталось всю войну, давала о себе знать!

Наше командование не торопилось с реализацией Приказа о демобилизации. Начальство больше заботило освоение дикой местности, где армии предстояло расположиться надолго, да так, чтобы можно было не только приемлемо существовать, принимать новобранцев, но и мочь эффективно крепить боеспособность войска!

Потому же неохотно отпускали нашего брата на короткую побывку домой или на смотрины места будущей работы, жизни. Правда, давно уже ходили слухи о составлении каких-то мифических графиков…

В этих условиях «народ» принялся сам искать кратчайшие. пути к своей цели. Блуждали по штабным лабиринтам. Писали рапорты, прошения. Оказалось – надо было еще раздобывать разного рода справки о состоянии здоровья жен, детей, родителей. Организовывать экстренные вызовы из-за «смерти», «рождения», «сорванной крыши родного дома»… А так как мы находились на большом удалении от всех нужных мест, то достучаться, докричаться, а потом дождаться ответа – было очень трудно!.. Активно обменивались между собой всевозможными соображениями. Шумели. Ссорились. Мирились. Затихали. Морила теплота землянок. Не брезговали товарищи и спиртным, чтобы успокоиться. Его не забыли прихватить в Китае, когда выезжали оттуда. Здесь-то ничего не было – даже вода по талонам выдавалась.

… Кажется, только я один не суетился, не нервничал. И не потому, что я не хотел покидать этого не приспособленного для жизни пространства, и не потому, что у меня не было никаких планов, что дома мне нечего было делать, и никто меня не ждал – просто: в то время мне не на что было надеяться. Я был в дивизионе самым молодым офицером. Мне только исполнилось двадцать два года. У меня не было семьи, которая нуждалась бы в неотложной помощи. Тем более, что мой отец уже сообщил письмом, что демобилизовался и едет за матерью и бабушкой. Они тогда находились в эвакуации. Я не владел профессией, которая «до зарезу» требовалась в то время стране…

… Конечно, не скрою – мне хотелось, очень хотелось встретиться с Зорей Лаврентьевой. Поговорить. Дотронуться до ее руки, поцеловать, поцеловаться… (по письмам было понятно, что Зоря вообще девушка строгих правил, а в этом вопросе солидарна была с Чернышевским и Зоей Космодемьянской – «ни одного поцелуя без любви!») – все же мне хотелось! Тем более, чувствовалось по письмам, что она меня уже любит, должна полюбить!.. Но писать прошения о том, чтобы меня отпустили для свидания с незнакомой девушкой (для чего надо было ехать через всю страну – в Москву!), никто даже не стал бы рассматривать. Бегать же по инстанциям и смешить своей просьбой начальство… У меня было более интересное занятие. Я читал и перечитывал письма от милой сердцу незнакомки. А их скопилось несметное количество, пока я находился в Китае. (Нам туда почему-то письма не доставляли). А письма, как обычно – многостраничные, со стихами, рисунками. И все, в основном, про стремление к познанию нового, к учебе, работе, про любовь к солнечным и пасмурным дням, к звукам, краскам… но во всем этом таилась просто – любовь – песнь истосковавшегося девичьего сердца…

Я тоже писал, писал… чем живу, о чем мечтаю, деликатно опуская тему, какой мне видится наша встреча!.. За моими письмами регулярно заходил пожилой армейский почтальон, чтобы я не выходил лишний раз из землянки – не простудился бы, не дай Боже. Он меня очень уважал «за эту переписку» и берег… для незнакомки, которую тоже уважал…

И не только он – меня и Зорьку почитали многие – за необычную переписку, и за то, что Зорины письма даже в пересказе, одной цитатой – могли в трудную минуту уравновесить, взбодрить многих – уставших, увядших, испуганных.

За суетой, нервотрепкой, злобными спорами и вздорными поступками, – мои товарищи, да и я за чтением писем, писанием ответов – не заметили, как пролетел месяц, и наше начальство сумело составить «мотивированный» график отпусков. Всех нас пригласили в большую землянку под названием «Красный уголок», чтобы ознакомить с этим «сочинением».

Сходились медленно, у всех лица были настороженными. Понятно, что товарищи готовились к спорам. Когда собравшиеся расселись на скрипучих самодельных скамьях, запахло табачно-спиртовым перегаром, растаявшим снегом, отсыревшей кожей сапог и… напряженностью…

… Но на удивление – график оказался удачно скроенным, притом, всех удовлетворил!

Народ заулыбался, оживился, стал благодарить начальство.

Я с удовольствием наблюдал, своих радующихся, торжествующих товарищей – после стольких нелегких дней и ночей, проходивших в напряженной борьбе с неизвестностью!.. И вдруг поймал на себе удивленный взгляд замполита (заместителя командира дивизиона по политической части). Удивление могло читаться, как: «где ты пропадал?» – оно и понятно – мы еще с ним не встречались после моего возвращения из Китая. Но он тут же жестами попытался уточнить вопрос: вот ты, мол, почему не написал заявление?