Другая любовь
Шрифт:
На больших станциях кое-кто будет сходить. Но в плотности жизненного пространства, в воздухе, звуковом оформлении – ничего меняться не будет…
Под руководством моряков нас так удачно разместили, что мы могли все трое одновременно отдыхать. Для чего использовали наши чемоданы, которые оказались по высоте вровень с нижней полкой…
… Но соседская забота о нас не ограничивалась только устройством, нам предлагали кружки для чая, табак, сухари… и при этом все во всём безотказно слушались моряков?.. Чтоб их боялись?.. Но вокруг были мужики и покрепче, покруче и женщины, привыкшие к почитанию, умеющие распоряжаться мужчинами… Неужели из благодарности за то, что матросы привели нас именно в этот вагон?!.. Это, конечно, было лестно! Но чем нам нужно будет расплачиваться за это доверие?
Все на нас смотрели с любопытством, приветливо улыбались и, казалось, чего-то ждали. Это ожидание – настораживало, а, порой и смущало…
… Не зная точно, как выбраться из создавшейся ситуации, я попробовал представиться, познакомить соседей со своими товарищами, которые сразу уснули, как только прислонили к чему-то свои уставшие тела. Все-таки путешествие на дрезине нам дорого обошлось. Мне тоже очень хотелось спать, но неистребимое чувство ответственности перед людьми, чего-то ждавшими от нас, помогало мне сохранять бодрость.
Я стал рассказывать о нашей службе. О боях, в которых мы участвовали – на Западе и на Востоке. Слушали меня, как будто, внимательно, слушали молча. Или стеснялись перебивать? Так как вскоре выяснилось, что моих слушателей в действительности интересовало совсем другое…
– А вы, сами – едете жениться? – осмелилась, наконец, спросить о «нужном» молодая женщина. Цветущая, жизнерадостная – она выделялась на фоне поблекших лиц и вялых тел. Но все поблекшие и вялые – оживились: началось то, что им было «нужно»!
Понимая, что «народу» уже что-то известно, я стал обдумывать уклончивый ответ. Но не успел его сформулировать из-за своей не отступающей сонливости, и услышал новый вопрос:
– А вы, правда, не знакомы с «Ней»?
Вопрос вспугнул мою сонливость, она мигом отцепилась от меня и улетучилась. Я враз, можно сказать, «протрезвел», стал быстро-быстро перебирать варианты возможной информации, которой располагал «народ», и кто мог быть ее источником…
Гриша Крылов – командир минометного взвода – не словоохотлив. Да его по-настоящему и не интересовали подробности моих отношений с Зорей. Он мог из вежливости спросить: «Что пишет? Что нового?». И не дождавшись ответа, перейти на футбольные темы. Его больше всего интересовал – Футбол. Уволившись в запас, он поиграет за Горьковское «Торпедо». А потом станет тренером. Даже во время своих бесчисленных поездок по стране, заглядывая иногда ко мне, он так ни разу и не спросит, чем и как закончилась «тогда Та Моя (Наша) Командировка»… он ведь в этот раз не доедет со мной до Москвы, бросит меня – свернет по своим делам…
… Фадеич? Он же: по прозвищу – «Эх ты мое ни то ни се»? (За его обычную присказку, которой он корил неумех… или себя – за свои же промахи). Мой, теперь уже бывший, но еще не вышедший из роли – ординарец?..
… Он меня не раз ставил в неловкое положение, желая сделать, как лучше.
… Как-то на фронте. На Западе. Где-то под Веной – меня крепко ранило. А в это время командование разрешило бойцам и офицерам отправлять домой посылки, подбирая вещи из трофеев. Трофеями считались брошенные дома, магазины. Фадеич собрал посылку для своих близких и для моей мамы, не забыл о Зоре, ее матери, младшем братишке (про них он знал)… Со мной он посоветоваться не мог, поэтому обратился к товарищам. Никто, понятно, Зорю не видел и не мог себе представить, как она выглядит. И тут приходит от нее письмо, где она пишет, о том, о сем… о том, что пришло время, наконец, счищать с оконных стекол бумажные наклейки «перекрестья» – угроза бомбардировок миновала навсегда. При этом она себя изобразила за этим занятием…
… «Эх, ты мое ни то ни се…» прикинул: она художница – значит, умеет соблюдать пропорции. И сам как тогда посчитал, что окно в стандартном доме метр семьдесят пять, ширина… и она – в рост… Пошел он в магазин готовой одежды… подобрал разные платье, штанишки – парнишке, гардины! Хорошую посылку собрал…
… Возвращаюсь я из госпиталя, получаю письмо от Зорьки. Ну, сказать «ругательное» – ничего не сказать: «Что ты себе позволяешь?! Как ты мог?!.. Мы с тобой условились… никаких меркантильных отношений… это последнее письмо. Больше мне не пиши!..» Я ничего не понимаю, – пишу, что только прибыл из госпиталя. В ответ: приходит перечень товаров, которые якобы я послал. Нахожу виновного. Он признается в содеянном. Пишет письмо-покаяние. Подписывается и оставляет оттиск большого пальца. Нас простили – фейерверк благодарностей: все как на заказ!
… А ведь переписка могла прерваться – не было бы этой командировки!
… Это я так долго расписываю, а тогда быстро сообразил, что затягивать с ответом неудобно и говорить надо правду и только правду. Не обманывать же столько любопытных глаз!.. И эту сияющую, распаленную собственной смелостью молодуху!
– Нет, почему я с ней «не знаком»? – ответил я, – Только никогда не виделся…
Притухшая было моя собеседница, снова оживилась:
– А как же ж? Не виделись и…
И эхом откликнулись другие слушатели: – «А как же ж?..
– Мы переписывались больше трех лет. Почти всю войну, – попытался я объяснить.
– Так, может, это – я? – воссияла молодуха еще больше, расцвеченная собственной придумкой. – Я тоже писала на фронт.
– Может быть, – попробовал я подыграть, и тут же решил поиграть по своим правилам – а как ты подписывалась?
– Ну, я не помню – с тобой… Я со многими переписывалась. Напомни… или ты тоже со многими? – она снова взяла игру в свои руки, а мне почему-то не хотелось проигрывать, и я назвал: – Зорька…
– Похоже, – воссияла она, будто вспомнив, как подписывалась, – а оно и идет мне это имя… Зорька… Правда? – она всматривалась в окружающих, будто разглядывала себя в зеркалах. Большинство одобрительно кивало. Только один пожилой хрипловатый голос с легким укором произнес: – Ну, наглая девка – дает…
– А я тебе нравлюсь? – обратилась она ко мне.
– Да… – сознался я, и самому стало неприятно. Она действительно была хороша, особенно в затеянной ею игре: отважно белокура, открытые многообещающие глаза, правильные черты живого лица. Хотя она была плохо одета – на ней было много платьев и кофт – то ли для тепла, то ли для того, чтобы в руках было меньше багажа, но и под этим несуразным нарядом угадывалось ладно скроенное тело…
– И ты мне нравишься. Так зачем же дело встало? Ты собрался жениться… – она решительно придвинулась к соседней со мной нижней полке, села. – Я не собиралась замуж, но теперь согласна…
Ситуация стала меня раздражать, и потому что я не знал как ее завершить расстраивался еще больше. Злился на себя за то, что втянул в этот фарс Зорьку. Зачем-то назвал ее имя. По письмам я догадывалась, что Зоренька сама не прочь ввязаться в авантюрные истории, но сама…
Совсем не представляя, что делать дальше, я чтобы сократить паузу, на всякий случай спросил:
– А тебя, невестушка, как звать на самом деле?.
– Ольга, Оля, Оленька, – она, как настоящая актриса сыграла все три модификации имени. И сыграла хорошо. «-Может быть, она действительно – актриса?» – подумал я, будто искал в этом какого-то оправдания для себя. Но на всякий случай (или из-за того, что не хотелось в этом спектакле проигрывать?) – я спросил: – А какое для меня ты выберешь имя из всех твоих корреспондентов? Ничего, что я еще до полного знакомства говорю – «ты»?
– А чего? Мы же в письмах были на «ты»… а твое имя? – она сделала вид, что задумалась, выбирая, или вспоминала, что поведал ей Фадеич, и произнесла – Михаил… Мишка-Гвардии Мишка!