Чтение онлайн

На мое доверие Одалия ответила таким же доверием. Или… или так мне тогда показалось. Обсушив и облачив меня в свое платье, Одалия устроилась вместе со мной на больших бархатных подушках у камина в гостиной. Мы выпили не одну кружку чая, пока я во всех деталях расписывала поведение и преступления Хелен. Признаю, я была как в тумане и едва ли отдавала себе отчет, где нахожусь. Чтобы освоиться в кромешной роскоши апартаментов Одалии, требовалось время, но в тот вечер я кое-что узнала о роскоши: едва к ней привыкнешь, уже и не понимаешь, отчего тебе прежде было неловко. Я отнюдь не спешила вернуться в свой бруклинский пансион к противной Хелен, однако здравый смысл и правила приличия подсказывали, что уже пора. Поскольку я уважаю правила приличия, я поднялась, но вдруг прохладная ладонь легла на мой локоть и Одалия ясным и ласковым взглядом всмотрелась мне в глаза.

– Пока ты здесь, я, наверное, должна объяснить? В смысле, откуда у меня эти апартаменты.

Конечно, про себя я удивлялась, но хорошие манеры накладывают свои ограничения: я бы никогда не посмела спросить. И теперь я сморгнула и затаила дыхание: только бы не спугнуть фокусника, посулившего объяснить мне самый волшебный свой трюк.

– Понимаешь, за все платит мой отец.

Я кивнула.

– Моя семья… мы довольно богаты. Не чересчур, не в дурном вкусе – но отец хотел позаботиться обо мне и устроил меня здесь.

Я молча кивала, надеясь на продолжение.

– Дело в том… – чуть жеманясь, начала Одалия и замялась. Я догадалась: сейчас меня о чем-то попросят. – Дело в том… я не уверена, что другие в участке поймут. Но ты – ты такая умница, Роуз, у тебя просвещенный ум – ты же сама это знаешь, да? О, но ты должна знать, это же подлинная правда! Кстати: ты должна прийти, когда соберется наша «кофейная компания», – это люди искусства, богема. Настоящие интеллектуалы, всё знают о поэзии, о художниках. Они тебе непременно понравятся.

С этими словами она дружески взяла другую мою руку и обе слегка потрясла, а я почувствовала – уже не в первый раз, – как, покалывая, по щекам разливается тепло. В отличие от Одалии я не была так уж уверена, что одобрю эту компанию, скорее всего, каких-то бродяг, выдающих себя за интеллектуалов, – но самой Одалией я была очарована и уже не сопротивлялась. Снова этот легкий смешок, потом она кашлянула и вновь внимательно уставилась на меня.

– Но что касается отеля – я бы предпочла никому не рассказывать, где живу. И как живу. А то пойдут сплетни.

Вероятно, уже тогда в голове у меня должен был прозвенеть тревожный звонок, и не один. Но весь этот эпизод лишь пробудил мое неутолимое любопытство. Помнится, рассуждала я в ту пору примерно так: наверное, Одалия ощущает, как слухи кружат над ней, словно рой мух над вазой с фруктами. Она не хочет давать повод для кривотолков, сказала я себе. В общем, я кивком подтвердила свое соучастие, с величайшей неохотой покинула плюшевую роскошь апартаментов и возвратилась в холодный унылый мир.

Так я и выиграла первый приз в лотерее – дружбу с Одалией. С той роковой грозовой ночи мы постоянно ходили обедать вместе. Айрис и Мари угрюмо смотрели нам вслед, когда в полдень мы накидывали пальто, смеясь, распахивали дверь и спускались по ступенькам. Вернее, мне представлялось, что так они смотрят, потому что я быстро убедилась: всякий, кого Одалия лишает своего внимания, знобко ежится, словно черная туча заслонила от него солнце. Я сочла, что Одалия обнаружила наконец, какая ледяная зануда эта Айрис, а отношения с Мари пресекла, поскольку Мари не умела хранить тайну и, значит, в задушевные подруги не годилась. Теперь, решила я, Одалия всецело принадлежит мне.

Она выполнила свое обещание и познакомила меня с «кофейной компанией». Однажды вечером после работы Одалия повела меня в прокуренное кафе поблизости от Вашингтон-сквер. Не пойму, чего она хотела, разве что измерить мои глубины, и в таком случае мои отмели наверняка ее разочаровали. По правде сказать, не по вкусу мне весь этот новомодный мусор, что ныне сходит за искусство, и я не раз убеждалась в том, что люди, призывающие «мыслить шире», норовят навязать мне чрезвычайно узкий – оскорбительный для здравого смысла – путь к этой самой широте мышления. Лично я убеждена, что от великих, освященных временем традиций искусства богема отступается лишь потому, что следовать им ей недостает таланта и дисциплины.

В тот вечер, когда Одалия позвала меня с собой, ее «богемцы» взахлеб читали и обсуждали поэму, опубликованную годом или двумя ранее в жалкого вида журнальчике под названием «Циферблат» [11] и, видимо, изрядно нашумевшую. Если не ошибаюсь, поэта звали Элиот-и-так-далее, а сама поэма – сплошная чушь, вопли больного безумца. Но они все с изумительным аппетитом заглатывали каждую строчку. Женщина, сидевшая по левую руку от меня, обернулась ко мне и вскричала:

– С этими стихами поэзия никогда уже не будет прежней, вы согласны?

Я вгляделась в ее лицо, надеясь обнаружить хоть какой-то намек на иронию, – нет, все совершенно всерьез. Ясные карие глаза и белые щеки горели ярче рекламы на Таймс-сквер.

– Да, – ответила я. – Великому зданию поэзии понадобится немало времени, дабы восстановиться после удара здоровенной шар-бабой, которой этот господин столь беспощадно его сотряс.

Я отнюдь не предполагала сделать Элиоту комплимент, но моя собеседница захихикала и одарила меня такой счастливой улыбкой, словно я выразила глубочайшее восхищение ее кумиром. В оторопи я молча уставилась на нее – она подмигнула и перегнулась через стол, а сидевший напротив мужчина чиркнул спичкой и дал ей прикурить.

То была моя первая и последняя встреча с богемными поэтами и художниками. Не могу сказать, что знакомство меня особо вдохновило, но теперь я вижу, как ловко Одалия поступила, пригласив меня: эта встреча добавила нужную краску к тому образу Одалии, который как раз начал складываться в моей голове. В тот вечер, когда я сидела в прокуренном кафе и наблюдала, как она страстно спорит о поэтах-экспатриантах и испанских художниках, Одалия словно выставляла огни рампы, которые и будут впредь искусно высвечивать ее поступки. Грядущие события я стану воспринимать уже по-иному: поведение, которое я могла бы счесть недопустимым, будет переосмыслено как эксцентричное или авангардное. Так ли уж ее интересовали безумные эксперименты испанских художников? Сомневаюсь. Теперь-то я знаю, что ей требовалось одно – сделать вид, будто ее это волнует. Та к или иначе, впрыснув мне дозу la vie de boheme, [12] Одалия больше и не думала звать меня на такие вечера. Она – знаток человеческой природы, и я вполне уверена: Одалия знала точно, что я принимаю приглашение отнюдь не из интеллектуального любопытства, но лишь потому, что как высшей привилегии жажду находиться в ее обществе. Да – к тому времени так дело и обстояло.

Первые две недели дружбы пролетели, и я уже не представляла свою прежнюю жизнь – до того, как Одалия впервые одарила меня переливчатой перламутровой улыбкой. Оглянуться не успела, а мы уже сидели в ресторане, официант убирал посуду после обеда, а отголосок слов «переезжай ко мне в отель» еще вибрировал в воздухе.

– Ищу подружку, чтоб платила свою долю за аренду, – беззаботно пояснила она.

– Но ведь за апартаменты платит твой отец? И он, должно быть, хочет, чтобы ты жила одна?