Чтение онлайн

Если вы хотите знать, сожалею ли я об участи Эдгара Виталли, честно отвечу: нет. Я совершенно уверена, что мистер Виталли относится к той категории преступников, которой современные криминологи дали название «серийных убийц», а к таким людям питать сочувствие затруднительно. Хотя я сознаю теперь, что поступила неправильно, я все же не могу искренне утверждать, будто всецело раскаиваюсь в тех последствиях, к которым привели мои действия. Напротив, я, пожалуй, горжусь той ролью, пусть и незначительной, которую я сыграла в разоблачении мистера Виталли. Втайне я сожалею только о том, что приговор не приведен в исполнение, – говорю «втайне», ибо знаю: стоит признаться врачу, и он сочтет меня чудовищем, а потому свое нераскаянное удовлетворение я предпочитаю скрывать. Заметьте: я отнюдь не кровожадный дикарь какой-нибудь. Но, как любой истинно моральный человек, желаю торжества правосудия.

Ради хронологической последовательности и точности повествования сперва, я так думаю, надо рассказать, как вышло, что я напечатала признания мистера Виталли. Вопрос в том, с чего начать, – вероятно, лучше всего с самого мистера Виталли.

Об иных мужчинах говорят: он не из тех, кто женится. Эдгар Виталли – наоборот. Он был даже чересчур привержен идеалам супружества: за четыре года он вступал в брак пятикратно. Хотя сам мистер Виталли был молод и хорош собой, жен себе он подбирал иного пошиба: немолодых обеспеченных вдов. Помимо этого сходства их объединяло еще кое-что, а именно загадочный и пугающий факт: все они погибли от несчастного случая, принимая ванну, а незадолго до смерти были заботливо избавлены от своего богатства.

И я понимаю, почему от поведения мистера Виталли у сержанта кровь в жилах кипела. Дело в том, что этот мистер Виталли был (позволю себе прибегнуть к речевому обороту сержанта) худшей разновидностью подзаборной крысы: крысой в змеином жире. Самоуверенная тварь: образованием похвалиться не мог, но, судя по ухваткам, воображал себя умником. Возможно, даже гением себя воображал: на допросах у лейтенанта мистер Виталли не раз позволял себе такого рода намеки. Все, кто имел с ним дело в участке, с первой же минуты проникались уверенностью, что он виновен, и каждый только и мечтал о каре скорой и суровой. И тем не менее, хотя мистера Виталли уже дважды судили, оба раза он сам вел защиту и ему удавалось стяжать симпатии присяжных.

На второй суд я пошла из любознательности – понять, каким образом справедливость может обратиться в фарс. День я просидела в зале, наблюдая, как мистер Виталли манипулирует присяжными, устраняя их дурное мнение о себе с небрежной точностью ларинголога, вырезающего гланды. К мужчинам на скамье присяжных он обращался как один из них, выпивоха-гуляка, обычный парень, – мол, ну что ж, ясное дело, он рад избавлению от уз брака, от вечных попреков, лишающих мужчину мужественности, – ну вы же меня понимаете, взывал он к ним. А женщинам в зале довольно было этих жадных, красных, выпяченных губ под черными усами; время от времени он облизывался и выставлял в усмешке длинные белые волчьи зубы, словно шепча на ушко каждой женщине: «Вся моя вина в том, что я слишком хорош собой, и разве можно судить мужчину лишь за то, что он так привлекателен?» Женщины, по-видимому, соглашались, и смазливая внешность мистера Виталли склоняла их к снисходительности даже скорее, чем его слова убеждали мужчин. В итоге он особо и не старался доказать свою непричастность к утоплению очередной жены, а внушал, что даже если бы он приложил к этому руку – гипотетически рассуждая, само собой (тут нужно подмигнуть), – судить за это нельзя. Тогда-то я впервые и увидела разницу между виной и преступлением: мистер Виталли не сумел бы отстоять свою невиновность, но ухитрился внушить – по крайней мере, сборищу слабоумных представителей населения, которое у нас именуется судом присяжных, – что не совершал преступления.

И каждую мелочь мистер Виталли умел обратить себе на пользу: светскими манерами он отнюдь не пренебрегал. Чернильные волосы он делил ровным пробором, смазывал и тщательно укладывал каждую прядь. Всюду носил трость с серебряным набалдашником и, произнося речь в свою защиту, дирижировал ею наподобие шпрехшталмейстера. Когда стенографистка неожиданно остановилась и чихнула, мистер Виталли с кошачьей грацией метнулся через весь зал и взмахнул белым шелковым платком пред лицом изумленной девушки. Судья, заикаясь от возмущения, велел подсудимому вернуться на место, но эта выволочка, на мой взгляд, лишь укрепила сочувствие присяжных к мистеру Виталли: вроде бы его несправедливо отчитали за поступок, естественный для всякого воспитанного джентльмена.

По моему скромному суждению, окончательного провала правосудия мистер Виталли добился двумя приемами. Во-первых, подсудимый вызывал многих свидетелей защиты, исключительно женщин – прямо-таки стая гогочущих гусынь, – и все они подтверждали, что видели его в то время, когда с его женой произошел несчастный случай (следовало бы выразиться во множественном числе: несчастные случаи с его женами). А во-вторых, мистер Виталли очаровал всех: ослепленные его белыми зубами и щегольскими манерами, присяжные и вообразить не могли, что этот же человек, словно свирепый варвар, удерживал женщину под водой, пока та не захлебнулась.

Но мы, сержант и я, знали правду. Мы вполне отчетливо представляли себе, как он это проделал, и не сомневались, что он на это способен. Пять жен – пять! И каждый раз, когда очередная жена умирала все тем же странным манером, мы допрашивали мистера Виталли часами, до тошноты, и в ходе допросов любовались всем репертуаром доступных ему эмоций: видели, как он проливает крокодиловы слезы, как ухмыляется, как паникует, видели, как он торжествовал после оправдания, – и не однажды, а дважды. И мы без тени сомнения знали, что мистер Виталли по сути своей свирепый варвар и есть.

Более того, мне кажется, то ли мистер Виталли не мог удержаться, то ли у него вошло это в привычку – издеваться над нами, определенным образом обставляя всякий раз место преступления. Все пять жертв были обнаружены в одной и той же позе, что трудно списать на совпадение. Захлебнувшись, они опускались на дно и застывали в неподвижном молчании, обратив взор вверх. Стеклянная гладь воды застывала границей между живыми и мертвыми. Руки – а ведь, казалось бы, погибая, утопленницы должны были ими размахивать – были целомудренно сложены на груди, словно у леди Шалотт. Лодыжки тоже были скрещены. Полицейские фотографии со всех пяти мест преступления передают эту пугающую, нереальную картину. Завершающий штрих – склянка лауданума на расстоянии вытянутой руки, так явно напоказ, словно часть продуманного антуража.

К тому времени как мне довелось печатать протокол, мистер Виталли сделался у нас в участке завсегдатаем: его вызывали всякий раз, когда очередную его супругу обнаруживали бездыханной, с синюшным лицом, под толщей остывшей воды. Я уже сбилась со счету, как часто он являлся к нам, и всякий раз все большим щеголем и чистюлей. На пятой жене мистер Виталли вздумал пошутить, разыграть нас, – правда, это его намерение обнаружилось не с первой минуты.

В участок по вызову он явился добровольно, или, по крайней мере, так это выглядело. Помню, я наблюдала, как он переступил наш порог на следующий день после смерти своей пятой жены. Передернув плечами, сбросил плащ и повесил его на плечики – до странности домашний жест. С улыбкой собственника оглядел участок, без слов, одними телодвижениями как бы сообщая, что наш участок принадлежит ему, а мы все – посетители, зазванные в гостиную поразвлечь барина. С нервами у него, видимо, все было в порядке: ничто в его позе не обнаруживало тревоги, как, впрочем, и скорби по скончавшейся супруге. Сержант, рассчитывая, вероятно, смутить мистера Виталли, посмотрел ему прямо в глаза и жестко произнес:

– Вы, конечно, потрясены этой утратой.

Но если он хотел запугать мистера Виталли, ничего не вышло – тот лишь улыбнулся и патетически приложил руку к сердцу.

– Редчайший образчик женщины, – ответил он, не называя покойницу по имени (мне мимолетно подумалось, что имя он мог уже и забыть). – Даже не знаю, решусь ли я после этого снова вступить в брак.

Издевательски-мелодраматический тон; мгновение застыло, жуткая тишина. Почудилось на миг, будто он сейчас подмигнет.

В тот момент, конечно же, сержанту больше всего на свете хотелось стиснуть кулак и крепким ударом сбить мистера Виталли с ног, но сам сержант никогда бы не одобрил столь непрофессионального поведения, ведь он был полицейским до мозга костей. Сжав челюсти, он в ярости заскрежетал зубами, но все же изобразил любезную улыбку и соблюл все формальности: пожал мистеру Виталли руку, проводил его в камеру для допросов, даже стакан воды ему налил. Дернув пальцем (таким жестом Одалия на моих глазах подзывала официантов по меньшей мере с полдюжины раз за последнюю неделю) сержант дал понять, что мне следует присоединиться к ним. Я прихватила стопку бумаги со стола для писчих принадлежностей и поспешила за сержантом.

Мы расположились в тесной камере, и сержант продолжил светскую беседу с мистером Виталли, который был весьма словоохотлив, пока речь шла о всяких пустяках. Когда же тон изменился и сержант заговорил непосредственно о преступлении, мистер Виталли мигом обратился в статую: сидел, совершенно застыв и скалясь, точно кот, проглотивший канарейку. Замолчал, и все – ведь это его право. Издевательство, провокация: сам явился в участок – лишь затем, чтобы упорно, самодовольно отказываться отвечать на любые вопросы, касающиеся смерти супруги. Сержант полыхал от ярости, но еще сдерживался. Обхаживал мистера Виталли, угрожал, заискивал. А я напряженно выпрямилась за стенотипом, пальцы наготове, чтобы зафиксировать признание, когда оно сорвется с уст Эдгара Виталли. Эта мрачная комедия длилась с полчаса, пока сержант не ударил с размаху кулаком по деревянному столу, отчего вздрогнул не только мистер Виталли, но и я. Глаза сержанта налились кровью, он подался вперед, едва не боднув мистера Виталли в лоб.