Чтение онлайн

Пишта всего этого не ожидал. Он думал, что прапорщик рассердится, выругает, и приготовился к этому. А получилось совсем иначе.

— Товарищ Кун, я вернусь назад.

Прапорщик сидел уже за письменным столом, углубившись в чтение каких-то бумаг. Не поднимая глаз, он тихо спросил:

— Думаете, вам и это удастся?

— Удастся.

Пишта сказал это так решительно, что спорить с ним было бессмысленно.

По-прежнему не поднимая головы от бумаг, прапорщик заметил:

— Вот вам мой совет. Если дома, паче чаяния, спросят про меня, скажите, что не знакомы со мной.

— Выходит, я должен отречься от вас, как Петр от назареянина?

— Сынок, не надо быть ослом, — бросил прапорщик. — Будет уж вам с этим назареянином.

— Товарищ Кун!.. — чуть не простонал Пишта Хорват.

— Послушайте, — тихо промолвил прапорщик. — Могу я попросить вас об одном одолжении?

Парень радостно ответил:

— Конечно!.. О чем угодно… с удовольствием…

— Послушайте. Если вы в самом деле попадете домой и если вас не затруднит, съездите в Коложвар… Адрес я вам запишу… Навестите жену и дочку. — Голос у него оборвался. — Дочке-то три года, — прибавил он, словно объясняя, почему дрогнул его голос. — Словом… — Он поднял вдруг голову, посмотрел на парня. — Передайте жене, что видели меня, что я жив-здоров и приеду, конечно, вместе со всеми… Ну-ну, это ведь я не к тому, чтобы вас обидеть… Поезжайте веселый. Невеселый ведь не знает удачи…

— Так я поеду! — чуть не сквозь слезы сказал Пишта Хорват.

А прапорщик воскликнул вдруг:

— Вы что думаете, мне незнакома… — Он хотел сказать «тоска по родине», но не сказал. Встал. Повернулся. Открыл дверцу шкафа, стоявшего за письменным столом, и тут же закрыл. Просто ему нужно было что-то делать, чтобы успокоиться.

Обернувшись, уже решительно сказал:

— Ну, бог помочь!

— Бог? — радостно рассмеялся Пишта Хорват, вспомнив антирелигиозные беседы прапорщика.

— Ну, ну! А вы не будьте таким архиреволюционером. Ведь слово «бог» у нас точно молочный зуб у семилетнего мальчишки. Пережиток. Толку от него уже ни на грош, а все еще держится. Вы лучше скажите, когда думаете домой добраться?

— Думаю, к рождеству.

— Через три недели. Ну что ж, попытка не пытка!

Он порывисто протянул руку и тут же сел за стол, взял ручку и начал писать.

Пишта все еще стоял, а прапорщик уже совсем окунулся в работу, словно тут никакого Пишты Хорвата и в помине не было.

2

Какое-то время он еще помнил, на каких станциях простаивал их поезд до полдня; где убегал от них паровоз, будто его кто преследовал; где в метель приходилось ехать на крыше; где его сняли, закоченевшего, обратившегося в статую, и как чужие, незнакомые люди оттерли снегом, превратив снова в человека; где его выгнали из вагона; где забросили в купе с криком: «Раз-два — взяли!», где он заснул под лавкой, заслонившись чудовищно вонючими неуклюжими колоннами валенок, а когда проснулся, то выяснилось, что поезд идет уже в обратном направлении; где кончился уголь, и пассажирам пришлось валить деревья, пилить их и колоть на дрова; где стащили у него рюкзак, в котором были все его сокровища: сухари и три килограмма соли; где пришлось пехом переть, потому что противники нового строя разобрали рельсы; в какой деревне заорали на него, когда он попросил поесть: «Катись, покуда кости не переломали!» — и где сказали: «Ах ты, бедняга мадьяр, садись погрейся, щей похлебай… Домой небось потянуло! Охо-хо-хонюшки…»

Но потом все это стерлось, — в памяти остались лишь некоторые, да и то не самые важные, события и еще твердое убеждение, что в трудные времена, если хочешь добраться куда-нибудь, езжай на своих двоих. Тут не ошибешься!

Три недели понадобилось Пиште лишь для того, чтобы доехать до Москвы.

3

Он вышел из вокзала. Очутился на большой площади. Там было еще два украшенных флагами вокзала. По фронтонам их тянулись веселые кумачовые плакаты: «Да здравствует мировая революция!», «Вся власть Советам!», «Мир, земля и свобода!».

Сыпал снег. Повсюду сновали люди, в большинстве солдаты. Неистово торговались извозчики. Между белыми снежинками носились темные метеорчики подсолнечной шелухи. Изредка на площади с подагрическим треском и скрежетом появлялся трамвай, и его окружало столько народу, что становилось страшно: вдруг толпа подымет сейчас вагон да и унесет с собой?

Пишта Хорват знал путь к границе.

— Смоленск — Орша? Смоленск — Орша? — спрашивал он встречных.

Но они шли дальше, не обращая внимания, и ему оставалось только смотреть им вслед. Другие, выслушав, отвечали: «Не понимаю», а третьи задумывались и только потом говорили: «Не знаю». Попадались и такие, у которых лица озарялись радостью оттого, что поняли этого беднягу, который не может объясниться на чужом языке. Один протянул руку и привлек к себе Пишту, другой, схватив его за рукав, тянул в какую-нибудь сторону и показывал: «Идите сперва туда, все вперед и вперед, потом бульвар перейдете, опять прямо пойдете, пересечете площадь, потом направо, прямо, снова направо и прямо… опять пересечете площадь, улицу… А там уже большая площадь и вокзал… Войдете, купите билет и… Смоленск — Орша! Ну?» И это «ну» прозвучало так торжествующе, будто они уже в Оршу приехали.

Пишта еще мгновенье смотрел в воздух, туда, куда указывала рука, потом, так ничего и не поняв, говорил: «Да-да!», и снова: «Да-да!» — прощался и шел вперед, потом направо.

Он прошел под виадуком и оказался на длинной, неизвестно куда ведущей улице. Перед булочной тянулась нескончаемая очередь за хлебом. Стояли главным образом женщины — они были засыпаны снегом, точно рождественские елки. Но елки-то стройные, из-под снежной пелены тускло блестят их зеленые остроконечные ветки, а здесь снег залепил какие-то темные обрубки. Женщины время от времени стряхивали его, и тогда еще безутешнее темнели платки, полушубки да выглядывавшие из-под длинных юбок валенки.

Пишта Хорват был голоден. Но становиться в очередь было ни к чему — хлебной карточки у него все равно не было. И он шел все дальше и дальше… Попал на большую площадь. «Вокзал?» — спросил он первого встречного. Тот взял его под руку и пошел с ним, что-то быстро-быстро объясняя. Пишта пытался понять, но не мог уловить даже, где кончается одно и начинается другое слово. На углу прохожий вытащил часы, показал по циферблату, сколько времени надо еще идти Пиште, и… направил его в обратную сторону.

Пишта пошел. Через полчаса он прибыл туда, откуда вышел. Горько выругался. Повернул обратно и решил, что спрашивать у прохожих будет лишь в том случае, если окажется за пределами города.

Так и пришел он в Охотный ряд.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

из которой выясняется, что хотя у людей еще не было радиоприемников, однако весной 1918 года люди в разных странах говорили об одном и том же

1

В тот самый день, когда король Карл IV назначил свою супругу Циту (полное имя: Цита-Мария-Адельгунда-Микаела-Рафаела-Габриэла-Иозефа-Антония-Луиза-Агнесса) покровительницей 16-го гусарского полка, с итальянского фронта, поскрипывая и постукивая на стыках, тащился истерзанный воинский эшелон, набитый до отказа отпускными солдатами и ранеными.

Грязные, обшарпанные вагоны подталкивали друг друга, тащились за астматиком паровозом, отставником, призванным вновь на службу.

В купе одного из вагонов сидели два «военных курьера» с четырьмя чемоданами, набитыми «военными тайнами». Прежде они возили только по одному чемодану, но теперь, как видно, «военных тайн» прибавилось. С чемоданов свисали сургучные печати, ритмически покачиваясь на тоненьких веревочках. На каждой печати — австрийский двуглавый орел с обнаженной саблей в когтях.