Чтение онлайн

— Вы напали на полицейского?

— Прошу прощения, но честь моя не позволяет, чтобы моего ни в чем не повинного сына полицейский… Мое честное имя… Я хоть и бедный человек, но честный венгерец. Я не могу потерпеть, чтобы какой-то полицейский… Честь призывает меня…

Конечно, он зря сказал «какой-то полицейский», и «я бедный человек», и «честь призывает меня».

— Чем вы занимаетесь? — хмуро спросил офицер.

— Я сапожник.

— А-а, сапо-ожник? — перебил его смазливый офицер в штатском, точно обрадовавшись этому. — Солдатские башмаки шил?

— Шил.

— На бумажной подошве?

— На такой, какую выдавали. Где же я взял бы столько денег, чтобы менять ее на кожаную?

— Мошенник, армию обманул! — гаркнул смазливый офицер на г-на Фицека и громко расхохотался.

Нельзя было понять, всерьез он говорит или только разыгрывает. Он встал, подошел к Фицеку, засунув руки в карманы брюк.

— Честное имя? — закричал он на г-на Фицека. — Ах ты, черт косматый!.. Хам ты этакий! Честь, говоришь? У-у, голь перекатная! Дрянь этакая! Человек, говоришь? Да ты ж колодка!.. У тебя и зад-то весь в клейстере. А ну, повторяй за мной: «Сам колодка, а зад в клейстере».

Фицек молчал. Ему стыдно было перед сыном за это унижение. Он стоял в кольце полицейских. Знал: что бы он ни предпринял, все напрасно. И тогда он сказал, наконец смазливому офицерику тихо и с болью:

— Не говорите так со мной… Вы же мне в сыновья годитесь…

Но так как слова «мошенник, обманщик армии» сыпались, не переставая, он спросил:

— А когда перекупщики продают за пять крон сахар, которому цена девяносто филлеров? Почему вы их не приводите в полицию?

— Знаем мы таких! На других нападает, себя защищает! Шил башмаки? Ты, наклейстеренная…

— Шил…

— Тогда цыц!

И протокол, основанный на донесении Яноша Тота Восемнадцатого (имя его Мартон запомнил на всю жизнь), был составлен.

В тот же миг какой-то полицейский втолкнул в комнату и Пишту.

Мальчик так и не пошел домой. Сперва он издали провожал Мартона с полицейским, потом отца и Мартона, затем полицейских, отца и Мартона. Он был так увертлив и передвигался такими кошачьими прыжками, что его не заметили. Пишта спрятался в кустах на площади Кальмана Тисы перед самым полицейским участком. Стоял там, ждал. Зубы у него стучали. И вдруг какой-то возвращавшийся с поста полицейский схватил его за шиворот и поволок к дежурному офицеру.

— А, это ты? — крикнул Пиште Янош Тот Восемнадцатый. — Вот он, второй сорванец, что сбежал! — доложил он.

— Как тебя зовут? Чем занимаешься?

Пишта выскочил вперед. Щелкнул каблуками и заорал во всю глотку:

— Честь имею доложить, я Иштван Фицек. Состою на побегушках у барона Альфонса на консервном заводе.

Офицер рассмеялся.

— На побегушках? То-то так резво бегаешь!..

Рассмеялись и все полицейские. Смазливый офицерик в штатском свернул трубочкой бумажку, обмакнул ее в чернильницу и нарисовал под носом у Пишты лиловые усы.

Все снова разразились хохотом. Настроение смягчилось. Только г-н Фицек стоял подавленный и печальный.

— Идиот у вас сын, верно? — спросил офицер в расстегнутом мундире.

Фицек не ответил.

Ему прочли вслух протокол.

— Подпишитесь…

Фицек хотел уже подписаться, но Мартон подошел к нему и отнял ручку.

— Этого вы не станете подписывать!

— Нет?

— Нет! Я сам подпишу.

И Мартон написал:

«Все тут наврано от первого до последнего слова. Полицейский надавал мне пощечин! Отец мой никого не трогал. Мартон Фицек».

Офицер прочел. Передернул плечами.

— Пишите, дружок, что угодно! У нас два свидетельских показания со стороны представителей власти. Этого достаточно. Можете идти.

…Молча пошли они домой. На улице Непсинхаз какой-то шальной ночной газетчик, не распродавший, очевидно, газеты, кричал во всю глотку: «Заняли Лoвич!»

Какой Лович? Где этот Лович? И что такое Лович? Город или деревня? Ничего они этого не знали, да и знать не хотели.

На кухне Пишта подошел к керосиновой лампе. Под носом у него лиловели большие чернильные усы.

Все чувствовали себя униженными. Они встретились с чем-то таким, против чего, каждый чуял это, не только они, но и все жители улицы Луизы были бессильны.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Желая развлечь читателя, автор рассказывает в ней все более и более забавные истории

1

Пришел март — теперь уже и вправду бесповоротно наступила весна. Этот месяц всегда был самым трудным для Мартона: он словно звал куда-то, хотелось уехать далеко-далеко, туда, где хорошо, где все чудесно.

Наступили радостно-тревожные дни. Правда, радости в них было больше, чем тревоги, — вернее сказать, тогда еще и тревога только умножала радость. Потом с течением лет радость все убывала. И если даже удавалось залучить хоть искорку ее, тут, же пробуждались трепет и страх: вдруг она упорхнет, вдруг отнимут ее? Радость, казалось, сбежала из этого непрестанно сотрясавшегося мира.

Той порой у Мартона еще все превращалось в песню: и травинки, обдуваемые ветрами, и солнечные лучи, скользящие чуть не по самому сердцу, и белые юбочки яблонь, и розовые прозрачные платьица черешен, и цепляющиеся за небеса дымовые кудели высоких труб, на которых повисли заводы, и умытые окна домов, и облака над головой, и бабочки газовых фонарей на ночных улицах — все это звучало, гудело, звенело, будто весь мир превратился в единый согласно звучащий инструмент.

…Словом, пришла весна, хотя ласточки и не прилетели. Верховный главнокомандующий назначил наступление на Южном фронте, и ласточек встретили орудийным огнем. Минуя Венгрию, изумленные и растерянные, «С ума сошли!..» — они приземлились где-то на стороне, в Румынии. Правда, вместо ласточек без умолку щебетали другие птицы, а громче всех — избавившиеся от соперниц воробьи. Они мигом захватили ласточкины жилища и начали петь, вернее — «чирикать», славу войне. Только одно было им обидно, что столько лошадей ушло на фронт.

Пришла весна. Окошко мастерской Фицека было открыто. Однажды вечером под тихое шипение керосиновой лампы Мартон выдумал «небольшой план» и тут же помчался к Тибору.

— Тибор! Тиби! Послезавтра пятнадцатое марта, занятий не будет, праздник в школе начнется только в десять часов. Пойдемте все на гору Геллерт, перед самым рассветом, еще затемно… Посмотрим восход солнца!

Тибор ответил: «Ладно!» Согласился и Петер Чики. «Только ненадолго. Мне надо хворосту набрать в Пекском лесу, дома готовить не на чем. Но я тоже хочу посмотреть восход солнца. Только чтоб успеть до восьми вернуться!» Мартонфи спросил сначала: «А в котором часу восходит это солнце?» — и задумался: стоит ли тратить время. «Ложусь я в одиннадцать. Только пять часов останется для сна. Мало…» Но после того как Мартон сказал ему: «А ты ляг, Фифка, в девять, восход солнца стоит того!» — Мартонфи согласился. И не пришел. Должно быть, лег все-таки поздно и проспал свои положенные восемь часов. Не пришел и Тибор. Накануне вечером отец, очнувшись с похмелья, придрался из-за каких-то пропавших якобы денег, избил мать, избил его, поспешившего к матери на помощь, затем, управившись таким образом с «делами», ушел вместе со старшим сыном, крикнув на прощание, что больше никогда не вернется. Мать лежала избитая, и Тибору не захотелось оставлять ее одну.