Чтение онлайн

Лайош Балог — ребята кое-как помирили его с Мартоном — от восхода солнца отказался коротко: «Захочу, сам пойду. Пора кончать с этой стадной психологией!» — «Ну и сиди! Без тебя обойдемся!»

Именно там, на горе Геллерт, поджидая зарю, опоясанный первыми оторвавшимися от горизонта солнечными лучами, и решил Мартон признаться Илонке в любви — письменно, но без посредства венгерской королевской почты.

2

На гору они взбирались чуть ли не бегом, будто купили билет на спектакль и боялись опоздать. Они не тратили время на поиски тропинок, прямиком лезли к вершине. Петер тащил под мышкой громадную рисовальную доску.

Сердца их колотились от напряжения: «Тум-тум-тум!» — кровь билась в висках и на шее, но одышки все же не было.

…Когда Мартон и Петер проходили по мосту, он был еще погружен в полумрак. Фонари горели, но уже будто нехотя. Из тьмы на них в упор смотрела река. Она была скорей страшной, нежели красивой.

Но едва взобрались ребята на вершину горы, фонари разом погасли. Серело. Все синее вырисовывались очертания домов. Будапешт будто только что вылезал из земли.

За городом, быть может, даже за деревней Ишасег, возникла узкая бледная полоска — она ширилась, становилась с каждой минутой все ярче и гуще. Черноту неба сменили темно-лиловые краски, потом бледно-синие; наконец и они потускнели, и небо, озарившись сиянием, поглотило звезды. После затишья подул ветерок, небо зарябилось барашками облаков; они зарделись румянцем, словно увидели того, кого всю ночь ждали. И вдруг на горизонте, накалившемся от взрывчатых красок, показалась капелька крови. Она все набухала и набухала. Из темно-красной превратилась в огненную и, вздрогнув от напряжения, в какой-то неуловимый миг с усилием оторвалась от горизонта. Теперь на нее уже нельзя было смотреть в упор. Она приближалась, поднималась величественная, громадная; хотя стоило только вытянуть руки, и ноготь большого пальца закрывал ее целиком.

Все это было очень красиво. Растроганные стояли ребята у подножья Цитадели.

Петеру Чики умиление быстро стало в тягость. Дорогой еще он молча слушал восторженные излияния Мартона. Мартон говорил о восходе солнца так, будто, кроме этого, и нет ничего на свете. Слова сыпались у него горячо, обильно и беспорядочно. Говорил-то он о восходе, а думал об Илонке. Но Петер об этом не догадывался: в новейшие перипетии истории с Илонкой был посвящен пока только Тибор.

Когда они взобрались на гору и небесное представление началось, Петер уже с явной насмешкой слушал приятеля, хотя минуту назад он и сам бежал во весь опор, чтобы не опоздать. Чем была вызвана насмешка Петера? Окажись рядом кто-нибудь такой же равнодушный, Петер, быть может, и сам говорил бы о восходе солнца с восторгом, не уступавшим мартоновскому. Но тут ему вспомнились нескончаемые стояния в ночных очередях, когда любоваться восходом солнца никому и в голову не приходило, когда заря говорила лишь о том, что оставалось еще несколько самых томительных часов, пока впустят в булочную, пока получишь и понесешь домой жалкую буханку хлеба. А может быть, усмешка Петера объяснялась просто тем, что он и сам растрогался, да только не хотел этого показать.

— Внимание! — крикнул Петер Чики, усевшись на скамейку и привалившись спиной к скале. Он положил на колени рисовальную доску, горизонтальной линией разделил бумагу пополам и начал рисовать. — Внимание! Внимание! Начинается представление: в трехсотмиллиардный раз — и никому не надоело. Внимание, внимание, потрясающая картина мироздания — восход солнца! Восходит на нашем полушарии, на другом — киносеанс закончился, и солнце сейчас зайдет. Потом у нас зайдет, у них взойдет, тут взойдет и там зайдет, Уйма действующих лиц! Дирекция киностудии расходов не жалеет, лишь бы потрафить публике. Съемки с натуры: пятьсот восемьдесят метров длиной. В главной роли небезызвестный греческий шофер господин Фаэтон. Пренебрегши правилами уличного движения, он однажды чуть не поджег Землю, за что его, во-первых, лишили прав — запретили сидеть за рулем у Солнца; во-вторых, прославленный полицмейстер, господин Зевс, выпустил в него молнии из шестизарядного браунинга. Хотя Будапештское добровольное общество «Скорой помощи» приехало немедленно и благополучно доставило несчастного в Рокуш[20], доктора все-таки не смогли его спасти. Антрактов нет! Сеанс непрерывный! В зал впускают без звонка. Места занимайте согласно купленным билетам. Тут восходит, там заходит… — Петер лихорадочно рисовал на доске, которую пристроил у себя на коленях. — Парад алле! Я умилен, я упоен!..

Несмотря на насмешливые слова, лицо парня оставалось напряженным и серьезным.

Мартон сперва было обиделся. Хоть он и не сознавал этого, но любовь слилась в нем с этим восходом, и ему показалось вдруг, что Петер насмехается над Илонкой. Когда же в рассиявших лучах солнца он увидел, как могучий Петер Чики самозабвенно и строго рисует, не умолкая ни на миг, Мартон и сам вдруг рассмеялся. Насмешки Петера больше не трогали, показалось даже, будто краса нахлынувшего утра становилась от них только новей и прихотливей.

Заискрились шпили мостов Франца-Иосифа и Эржебет. Слева зазолотились дворцы набережной. Справа шикарная, еще только строящаяся гостиница «Геллерт» подставляла лучам солнца чело, наполовину укрытое лесами. И только щербатая уныло-желтая каменная Цитадель встретила сияние рассвета без всякого восторга.

А Петер рисовал и рисовал… То один, то другой цветной карандаш вытаскивал он из верхнего кармана куртки, потом засовывал обратно. В ручищах у него торчало иногда по три карандаша сразу. Тот, которым он рисовал, упирался в бумагу, словно объясняя ей что-то и ожидая, что бумага линиями и красками ответит ему согласием. Остальные два карандаша торчали в руке цветными кончиками наружу, будто краешком глаз хотели глянуть на картину и были наготове, ждали, когда и до них дойдет очередь принять участие в восходе солнца на бумаге.

Петер встал.

— Этот безостановочный сеанс «На заре» был очарователен, восхитителен и так далее… Но с меня довольно. — И, повернувшись в другую сторону, Петер указал на пещеру, зиявшую в ста метрах от них на склоне горы. — Теперь, Петер Чики, соизвольте и это вставить в композицию.

— Испортишь! — воскликнул Мартон.

— Да неужто? — насмешливо спросил Петер. — А тебе что, бумагу жалко? — И он одним штрихом воспроизвел очертания пещеры. Потом сунул рисовальную доску под мышку. — Пойдем! Уж так и быть, и я покажу тебе кое-что в придачу к восходу.

И потащил Мартона за собой. Две минуты спустя они вошли в пещеру.

3

Сырость ударила им в нос, дым защипал глаза. Прошло несколько мгновений, прежде чем ребята стали различать что-нибудь. Из темного высокого входа было видно около двадцати маленьких выдолбленных каморок-пещер вышиною примерно в два метра. В некоторых было совсем темно, кое-где горел фитилек, пылал очаг, точно злобный глаз какого-то подземного великана. То тут, то там мелькали люди; стали видны койки, столы, табуретки. В одном освещенном логове кто-то лежал на нарах, закутав голову парусиной. В другом мужчина и женщина завтракали, сидя за столом. Они испуганно поглядели на пришельцев. Но, увидев, что это молодые ребята, снова спокойно взялись за еду. В одной из крайних пещер Мартон и Петер увидели детишек. Они сидели на покрытой мешковиной койке. Сверху, должно быть, капало, потому что на головах у детей торчали остроконечные парусиновые колпаки. Можно было подумать, что ребятишки играют в пожарников. В другой пещере, освещенной керосиновой лампой, кто-то встал и вышел в «вестибюль». Остановился, потом подошел к Мартону и Петеру и спросил:

— Есть закурить?

Выяснив, что нет, угрюмо поплелся обратно, в свою каменную нору, задул лампу и сгинул во тьме, будто и не было его.

То тут, то там слышались однообразные звуки — это капала вода с каменного потолка «вестибюля». Ребятам показалось, словно тикают разные часы: одни быстрее, другие медленней.

Встав вполоборота ко входу, Петер быстро-быстро набрасывал под картиной восходящего солнца очертания пещеры.

— Пойдем, — сказал он.

Вокруг них начал уже собираться народ.

— Чего рисуете? Вам что тут надо? И отсюда хотят уже вытурить нас?

Ребята, выйдя из пещеры, глубоко вдыхали свежий утренний воздух. Уселись на скамейке под статуей святого Геллерта, который осенил крестом Будапешт. Мартон придвинулся к своему другу. Долго не мог произнести ни слова.

— А ты… — сказал он тихо. — А ты… — Но продолжить не мог. Он хотел спросить: «А ты откуда знал, чтo в этой пещере?»

— Я… я… — передразнил его Петер, но потом тихо ответил: — Я тоже жил тут… когда маленький был… с матерью… После того, как отца… зарезали…

Он откинул голову на спинку скамейки и закрыл глаза, подставив лицо сиянию сверкающего неба. Упавшие назад по-девичьи длинные белокурые волосы заколебались от дуновения ветерка. Мартон захотел сказать ему хоть что-то в утешение.

— Твой отец был крестным моего брата Лайчи, которого трамваем задавило.

— Знаю.

— Я помню твоего отца. Смутно. На крестинах Лайчи…

— Знаю. Мать рассказывала. А твоя мать была на похоронах моего отца.

— Знаю, — ответил, в свою очередь, Мартон.