Чтение онлайн

А то, что он мерзнет и кругом повсюду горе, война, тоска, голод?.. Ничего, пройдет! И что Лиза ошпарилась кипящим томатом, а позвать доктора нет денег?.. Сами лечат ее, смазывают прованским маслом. Ну и что? Помогло же! Что иногда он даже Тибору не улыбнется — так устал, ссорится с Гезой, Лайоша гонит от себя и даже Петеру грубит? Но ведь на другой день он просит прощения: «Петерка, не сердись!..»

Мартон сидит на кухне в зимнем пальто. Дверь настежь, врывается морозный воздух. И Мартон чувствует себя бодрей, ветер выдувает у него из головы всю усталость и тупость.

Сейчас приятно, пожалуй, только одно: когда мать кладет ему руку на голову и спрашивает: «Что с тобой, сынок?» И он отвечает только: «Мама!..» — и больше ничего. Не так, как прежде, когда был маленьким и говорил не переставая, и рассказывал матери, что случилось и о чем он думает, да с такой страстью, что у него изо рта одновременно вылетали три-четыре слова. Теперь уже матери не расскажешь, что творится у него на душе и в мире.

Илонка? Зденко? Г-жа Мадьяр? Лайош? Радвани? Иногда ему хочется даже заболеть, стать снова маленьким, лежать в постели, и чтобы не было никаких забот, и чтоб ради него открыли даже банку компота, и чтоб его напоили лекарством всех лекарств — липовым чаем, как прежде, когда он был еще маленьким и не знал еще такой любви: достаточно было ложки компота, чашки липового чая, чуточку ласки — и все вставало на свои места.

Он и сейчас не был бы несчастным, если б не так повелось на свете, что любовь есть, а говорить про нее не смей. А почему? И зачем нужна эта школа, если в ней только мучают? И к чему музыкальные инструменты, если он не может их приобрести? И к чему на свете музыка, если его не посвящают в науку согласных обнимающих звуков? И к чему?.. К чему?.. К чему?.. И к чему на свете любовь — а сейчас она для него самое главное, — если ее надо скрывать, точно дурную болезнь?

8

Куда прятала Илонка письма, которые получала от него, Мартон не знал. Но в один прекрасный день — Илонка сдала как раз последние экзамены в школе — Мартон, взбежав на четвертый этаж и ворвавшись в гостиную, опешил, остановился и даже подался вперед, словно внезапно заторможенный велосипед.

Стояла Илонка, стоял ее отец, стояла и мать — так ждали они Мартона.

— Скажите, молодой человек, — нарушил томительное молчание отец, но сразу замолк, засвистел было и тут же оборвал. Молодая мать уставилась на угол стола. Илонка страдальчески смотрела на отца. — Скажите, молодой человек… что стоит в конце каждой книги?

— В конце книги?.. В конце книги?.. Точка, — смущенно выдавил после небольшого раздумья мальчик. От стремительного бега он все еще стоял, чуточку склонившись вперед.

— Верно! — ответил отец Илонки. — Точка! — И он протянул мальчику конверт.

Мартон не посмел его взять. Это был такой же конверт, как…

— Здесь деньги! — произнес отец с напускным смехом и встряхнул конверт. Потом бросил на дочку взгляд, вытолкнувший ее из комнаты. — Это за уроки, которые с нынешнего дня считайте законченными раз и навсегда.

Неделю спустя начались экзамены в реальном училище.

Учитель г-н Радвани не дал пощады. И хотя Мартон получал на основании отличного полугодового аттестата стипендию, — вернуть ее в столичный совет было невозможно: Радвани, решив отвязаться от Мартона, настоял на том, что провалит его, невзирая на стипендию.

На экзамене в присутствии другого учителя он задал такие вопросы, что Мартон оцепенел, потерял дар речи и не мог ответить даже то, что знал. Сузившимися от ненависти глазами смотрел он на Радвани, словно говоря: «Насквозь тебя вижу! Ненавижу тебя!..» Мартон думал, что учитель устыдится. Он ошибся, Радвани был доволен. План его удался!

Вечером Мартон отправился к Ференцу Зденко (какая-то непреодолимая сила влекла его туда; ему хотелось хоть чем-то компенсировать ту обиду, которую он испытал в школе). Как раз и Ференц пообещал наконец после долгих месяцев проволочки ответить окончательно: дадут они Мартону инструмент для занятий музыкой или нет.

— На-а! — произнес Зденко басом и так протяжно, что это маленькое словечко прозвучало, словно целая длинная фраза. — На-а-а-а! — И он протянул Мартону картонную коробочку. В ней лежала губная гармошка величиной с указательный палец.

В дни, предшествовавшие выпускным экзаменам, мальчик, отодвинув всякий стыд, спрашивал подряд всех ребят, могут ли провалить на экзаменах стипендиата (из пятисот учеников школы стипендию получили лишь двое)! «Не могут. Это позор прежде всего для школы! — отвечали мальчики. — Такого еще не бывало». И Мартон успокоился. Но когда мысль об этом снова приходила ему в голову, у него что-то обрывалось в груди.

Мартон пытливо наблюдал, как смотрят на него другие учителя на других экзаменах, как смотрит директор и даже служитель школы. Ведь если готовится такой скандал, то и служитель наверняка знает о нем… И Мартон нарочно купил у него булку и медленно расплачивался, заглядывая в глаза. Но глаза служителя смотрели равнодушно, без всякого интереса, так же, как и глаза учителей, директора, мальчиков. И Мартон счел это тоже дурным предзнаменованием. «Если так случится, я повешусь на дверях учительской, чтобы Радвани наткнулся на меня! Вот выйдет история!..»

…На выпускных экзаменах речь держал директор. Он упомянул про две стипендии, но имен стипендиатов не назвал. У Мартона словно камень застрял где-то возле самого сердца. И мгновенно мелькнуло в памяти, как торжественно произнес его имя в городском училище директор Йожеф Ложи, когда говорил о стипендии. А теперь, передавая Мартону свидетельство и конверт с деньгами, директор Ксавер Роман склонился к сидевшему рядом учителю, а Мартону протянул руку, отвернувшись от него. Мартон тут же глянул на свидетельство, и из множества цифр первой бросилась ему в глаза двойка и написанные внизу слова «В следующий класс не переведен. Подлежит переэкзаменовке».

Г-н Фицек стоял на цыпочках в толпе родителей, все время вытягивая шею. Конверт с деньгами он взял у сына тут же в зале. Он был доволен. «Видали! Видали!..» и попросил у Мартона свидетельство. Но Мартон не дал.

— Потом, на улице. — Лицо у мальчика совсем почернело. — Пойдемте! — позвал он отца, которому хотелось остаться в зале, потолковать с учителями, погордиться, похвалиться, получить удовлетворение за перенесенную весной обиду и поговорить в той манере, которую г-н Фицек считал наиболее изысканной: «Извольте… не так ли… видите ли».

— Пойдемте!.. — умолял сын.

На улице г-н Фицек посмотрел свидетельство. И началось то, что Мартон переносил теперь уже не больше пяти минут. Тщетно кричал отец, голос его раскатывался по всей улице Хорански: «Мерзавец! Убью!.. Воротись сейчас же!..» — сын убежал.

И вся сладостная весна, казалось, развалилась на куски. Ничего от нее не осталось, только нестерпимое солнечное сияние.

И Тибор, и Петер, и Геза, да и Лайош тоже — все были потрясены. Никто не мог даже сказать: «Не беда! Летом подзаймешься, осенью сдашь экзамены!» — ведь и тогда, как и сейчас, все будет в руках Радвани.