Чтение онлайн

Стояло раннее весеннее утро. Солнце сидело на верхушке часовни, потом, неожиданно подскочив, озарило ведущий к Голгофе Крестный путь и выстроившиеся с двух сторон барельефы, на которых изображались страсти господни.

Лучи солнца засияли и на железном Иисусе, рухнувшем под тяжестью креста, но заодно озарили золотом и фарисеев, и Пилата, и апостола Петра, и предателя Иуду, и палачей — римских солдат. Сияние не обошло никого. Повторилось опять самое несправедливое равенство на свете.

Ребята шли пешком так же, как и в прошлом году, когда погнались за «бесплатным отдыхом». Только здесь не было гор, полей и не было «Эй, гой, прекраснее всего воля!».

Мальчики брели, изредка перебрасываясь словами. В прошлом году слова вылетали скорее, чем рождались мысли. Теперь мыслей стало больше, слов меньше: они попрятались, как прячутся дети от незнакомых людей.

Все надели самую скверную одежду и обувь. Один только Фифка Пес сошел с ума: облачился в выходной синий костюм и даже на руки натянул какие-то дурацкие синие нитяные перчатки. «Я устроился помощником бухгалтера», — сообщил юноша соседям, сжимая под мышкой портфель, в который запихал рабочий комбинезон. Голову он держал неподвижно, прямо, так как слишком высокий крахмальный воротничок докрасна натер ему шею.

Петер Чики явился в поношенном просторном парусиновом костюме. При взгляде на огромного детину думалось: вот двинулся по улице парусиновый шатер.

Тибор Фечке напялил на себя такую коротенькую куртку, что издали ее можно было принять за жилетку.

Мартон оделся в отороченный черной шелковой лентой старый официантский костюм. Оторочка уже забахромилась; и чудилось, будто снизу вверх и сверху вниз бродят сороконожки и нет им числа.

Что же до обуви, то Фифка Пес, например, шагал в башмаках. Башмаки были на пуговицах, черные, с белой вставкой. Кожа потрескалась, и вокруг грязновато-белой вставки блестели следы черной ваксы. Петер Чики топал по мостовой в подбитых гвоздями черных бутсах. Тибор шагал осторожно: размякшие задники его поношенных башмаков то и дело оседали. Ноги Мартона толкали вперед огромные башмаки на резинке — их оставил г-ну Фицеку какой-то клиент, решивший, что их не стоит брать после починки.

Посмотришь сбоку на все эти ботинки и подумаешь, что подымаются и опускаются восемь конечностей какого-то странного существа.

Покуда ребята шли по Крестному пути и потом по дороге, они существовали и все вместе и каждый порознь. Но чем ближе подходили к заводу, чем больше заполнялась улица идущими на работу, тем меньше оставалось у каждого ощущения своей самостоятельности. Когда же переступили заводские ворота и вместе с черной людской толпой растеклись по разным цехам, Мартон и его друзья перестали существовать и порознь и вместе: растворились в массе людей. Странное грустное чувство одиночества охватило их в этой толпе.

Они остановились на заводском дворе в толпе таких же юнцов. Потом появились надсмотрщики, выкликали их по фамилиям и разводили по цехам в разные стороны. Прощаться было бы смешно. Какая-то тупость осела у них в голове. И каждый только вполглаза видел удаляющиеся фигуры друзей, которых уводили равнодушные, точно рок, надсмотрщики.

5

Производство консервов начиналось с того, что ежедневно с самого утра на бойню пригоняли стадо коров и быков. Животные шли своей последней дорогой, и только изредка раздавался рев какого-нибудь несчастного быка; однако он шел все-таки туда, где его поджидали мускулистые подмастерья смерти.

А там творилось такое, что и описать невозможно.

Казенные коровы и быки попадали в переработочный цех, где их вешали на железные крючья вниз головой. Шкуры их все еще были мягкие, теплые и пахли приятно.

Морды крупных быков доставали до цементного пола.

Иногда с какой-нибудь морды скатывалась запоздалая капля крови и останавливалась, словно последняя жалоба: «Смотрите, что делают люди!..»

Потом все принимало более спокойный оборот.

Повсюду лежали разрезанные на куски ломти мяса. Вскоре они почти весело кружились в кипящей воде котлов.

Затем их раскладывали по пустым жестянкам.

И фальцевальная машина, взвизгивая, закрывала жестяной крышкой консервные банки.

А девушки уносили их.

…Надев на руки волосяные перчатки, Мартон снимал сразу по три банки с длинных подносов, которые приносили девушки, потом укладывал в плоскую железную корзину. Некоторые девушки были так изящны, ну точь-в-точь официантки в белых наколках. Мартон подумал: «Девушки почти все красивые!» И испугался. Ведь ему нужна одна Илонка, а он нет-нет да и заметит, как сверкнет ему глазами какая-нибудь девушка.

Возле каждой железной корзины стояли четыре укладчика. У той, куда поставили Мартона, работал бывший подмастерье-переплетчик (война заставила его отказаться от своей специальности), и рядом с ним молодой человек, сбежавший из провинциального городка в Пешт. Он молчал, даже имени своего называть не хотел. И только одно было у него желание: не видеть никого и чтобы его тоже не видели. После работы он боязливо выходил из ворот, словно ожидая, что кто-то схватит его за шиворот. Он был дезертиром.

Третьим был старый рабочий консервного завода.

Старика все звали «старым хреном». Другой бы обиделся на это, а он нет. Считал, что такое обращение говорит о многом: и о том, что он «старик», и «свой», и «знаток своего дела». А последнее было его единственной гордостью, единственным якорем спасения, за который он цеплялся поневоле. Тридцать лет работает он здесь, и конечно, он лучший укладчик. Старик сообщал об этом всем и не раз, но как-то робко и с опаской.

Целый день ворчал он что-то под нос. Ко всем, и особенно к новичкам, лез со своими советами, «обучал» искусству укладки: тому, как надо руками в двойных волосяных рукавицах разом прижать друг к дружке три горячие консервные банки и опустить в железную корзину. Да в таком темпе, чтобы укладчики не опережали один другого и не запаздывали, не устраивали состязания.

Все это и за пять минут можно освоить.

Мартон в первый же день так увлекся «наукой» укладки (то ли хотелось помочь «старому хрену», то ли просто кровь молодая играла: а ну, кто кого?!), что, диктуя все более быстрый темп, схватил с подноса уже шестую тройку консервов, когда запыхавшийся старик дошел только до четвертой.

«Знаток своего дела», хрипя, поднял три сверкающие банки и бросил в Мартона. Консервы упали на пол. Старик испугался и устыдился. Шатаясь, вышел из фальцовочного цеха. Рубаха на его тощем теле казалась пустой наволочкой, которую только тронь — и она тут же осядет. Старик ушел и долго не возвращался.

— Ты что дуришь? — сказал переплетчик Мартону. — Этого старого хрена еще перед войной выгоняли с завода… Вот он и боится…

…Железная корзина наполнилась. В одной стене цеха было большое четырехугольное отверстие, выложенное снизу и сверху железными пластинами. Через него проталкивали — вернее сказать, с другой стороны вытаскивали — крючьями железные корзины. И везли в котельную. (В числе прочих этим занимался и Петер Чики, уверявший, что для него это просто гимнастика, за которую вдобавок и платят.) В котельной крановщики запускали в железные корзины крючья, висевшие на цепях; цепь напрягалась, и крановщик Фифка Пес тоже стоял наверху — вертел ручку крана. Корзина поднималась, кран поворачивался, уносил полную корзину и опускал ее в ближайший пустой котел. Когда уже три корзины стояли друг на дружке, закрывали чугунную крышку котла, туго затягивали гайки и открывали паровыпускной клапан. Слышно было, как пар, яростно шипя, ищет выхода. Но из герметически закупоренного котла выхода не было. И тогда пар в ярости набрасывался на консервы. Степень ярости указывали медные приборы, установленные на чугунной крышке: один указывал атмосферное давление, второй — температуру его страсти, И то и другое всегда соответствовало предписанию. А крановщики катили дальше, к соседнему котлу.