Чтение онлайн

Здесь, в Копенгагене, где солнце, воздух и запахи так не похожи на то, к чему Сань привык дома, луна напоминает ему луну над Кантоном. Этим вечером ее диск неровен и цветом подобен кости.

— Луна-а-а, — говорит он по-датски и смотрит на фонарь на углу Вестерброгаде.

Ингеборг учит его датскому при каждой встрече. Она смеется над его произношением, но одобрительно пожимает руку. Она считает слова и звуки, загибая его пальцы. До сих пор они встречались через день и всегда вечером, когда китаец не так бросается в глаза на этих длинных прямых улицах с высокими домами по обеим сторонам. Сегодня вечером Сань не выучил ничего нового. Она не пришла, но, возможно, он неправильно понял, о чем они договорились. Это напоминает ему, как мало он на самом деле о ней знает. Как мало он знает о людях, которые тут живут. «Похожа ли луна вообще на ту, что мне знакома? — думает он. — Разве она здесь не более желтая? Разве не кажется ближе?»

К счастью, охранника нет на месте; быть может, к нему пришла подружка или же он тайком попивает самогон. Сань прислушивается к стуку лошадиных копыт по мостовой и разглядывает луну. Дрожки удаляются, он выходит из тени и быстро движется к решетке, окружающей Тиволи.

Хватается за ветку и перелезает через решетку. Мгновение стоит тихо и прислушивается, а потом скользит по Китайскому городку под кронами деревьев, растущих вдоль площадки, где ежедневно смеющиеся датчанки в белых платьях и датчане в костюмах и цилиндрах снимают рикшу или платят деньги за то, чтоб их покатали в паланкине. Сань крадется мимо сцены и скамеек перед ней, передвигается из тени от одной фальшивой двухскатной крыши в тень другой. Наконец он минует вымпелы с иероглифами, написанными его собственной рукой. Внезапно кажется, что он сделал это давным-давно. Сань пригибается. Его отделяют от барака всего несколько метров, когда Хуан Цзюй появляется из ниоткуда и заступает ему дорогу.

— Добрый вечер, Вун Сун Сань.

Хуан Цзюй не один. С ним факир Жи Жуй Сюонь. Он стоит чуть левее Саня. Его ждали. Сань переводит взгляд с Хуана на Жи Жуй Сюоня.

— Когда луна светит так ярко, тянет отлить, — говорит Сань.

Хуан Цзюй втягивает воздух носом, передергивает плечами от отвращения к его лжи.

— Еще не настала осень, а тут уже дует ветер, способный содрать кожу и мясо с костей любого китайца. Разве ты не чувствуешь, как похолодало? — обращается доктор к Саню. — Или сказанное тобой было чем-то вроде извинения?

— Мне уже, видимо, поздно извиняться, — говорит Сань.

— Тогда, может, стоит вернуться назад и начать все сначала?

— Не могу, — говорит Сань. — Мне нужно знать, что ждет меня впереди.

— Это легко предвидеть, — отвечает Хуан. — Твоя смерть.

— Смерть ждет всех нас.

— Но не так рано, как тебя.

Сань предпочел бы холод охватившему его онемению. Он шевелит пальцами и пытается перенести вес с носков на пятки и обратно, чтобы почувствовать землю под ногами.

— Вун Сун Сань, ты же художник?

В устах Хуана фраза звучит скорее как вопрос, чем как утверждение.

— Я тоже рисовал, — продолжает он. — Когда я был ребенком, мы с мальчишками ловили разных животных — птиц, рыб, мышей, жаб — и раскрашивали их. Мы не делали с ними ничего, кроме как раскрашивали в красный или зеленый. А потом выпускали на свободу. Знаешь, что с ними случалось?

Сань качает головой, стараясь держать в поле зрения фокусника.

— Животные во всем походили на других представителей своего вида, только были другого цвета, — говорит Хуан Цзюй. — И этого хватало. Хватало, чтобы их заклевали. Растерзали в клочья. Иногда мы видели это своими глазами. Стаю птиц, разрывающую на куски птицу другого цвета. Иногда мы просто находили раскрашенные части тела, валяющиеся на земле в лесу.

Сань чувствует, как в нем нарастает сопротивление.

— Но разве мы животные?

— Не мы. Они.

— Она хочет познакомить меня со своей семьей.

— Она играет с тобой, как кошка с мышкой. Сначала тебя долго обнимают мягкие лапки без когтей. Но однажды кошке это надоест. Коготь распорет тебя от паха до горла, и твои внутренности вывалятся наружу.

Сань отчетливо ощущает свое тело. Он хочет возразить, но ему не хватает слов. Он смотрит на небо, но луна исчезла, словно все это время была иллюзией, такой же фальшивой, как Китайский городок. Частью обмана, призванного дать ложное ощущение свободы посреди тюрьмы.

— Мы не такие, как они, — говорит Хуан Цзюй, — и все же в этом мы похожи. Мы тоже думаем, что есть «мы» и есть «они». Мы раскрашивали животных, потому что нам было скучно. Мы делали это, чтобы чем-то заняться. И когда они, разрисованные животные, умирали, мы смеялись.

Ингеборг не видела Саня уже больше недели. Она не видела ничего, кроме булочной придворного пекаря Ольсена на Фредериксберггаде, городских пейзажей за окном трамвая на линии Нерребро, поцарапанной синей входной двери на Ран-цаусгаде, квартиры и чердачной каморки. Только теперь она впервые смогла назвать словами чувство, охватившее ее, когда она впервые увидела Саня, сидящего за столиком в Китайском городке: «Это я сижу взаперти». Ингеборг стоит за прилавком и провожает взглядом женщину, проходящую мимо булочной, держа за руку ребенка. Маленькая девочка поворачивает в ее сторону лицо, обрамленное чепчиком, и Ингеборг говорит себе: «Девочка видит меня и понимает меня». Но тут же осознает, что ребенок просто смотрит на свое отражение в витрине.

Один из братьев или одна из сестер провожает ее утром до булочной и стоит в воротах, поджидая, пока она не войдет в дверь. Другой или другая стоит на том же месте, когда она выходит из булочной после работы. Луиза. Петер. Отто. Аксель Йоаким. Бетти София. Георг. По дороге они едва обмениваются словом. Ингеборг отодвигает занавеску на окне трамвая и следит за кипением жизни на улицах города. Вчера стекло исполосовали струйки дождя и ей пришлось вытереть запотевшее стекло ребром ладони. За обеденным столом тоже царит молчание. Никто из членов семьи не говорит ей ничего, кроме крайне необходимого. Они избегают даже смотреть на нее, как будто она разгуливает вокруг с растущим животом — доказательством своего проступка. Только Петер злобно глазеет на нее, а когда она поднимает взгляд, злорадно улыбается. Когда Ингеборг лежит в своей постели на чердаке, она слышит снизу их болтовню. Иногда до нее доносятся взрывы смеха.

По ночам бывают моменты, когда Ингеборг кажется, что она сходит с ума. Что все случившееся в течение последних месяцев, включая Саня, — чистой воды иллюзия: «Его не существует». Должно быть, в начале лета, в июне, у нее начались галлюцинации: она видела красивого желтокожего мужчину в халате, который понимал ее, не зная ни ее, ни ее языка. Если все так и есть, то на самом деле семья защищает Ингеборг от самой себя.

Она чувствует себя тощим бродягой, за которым однажды наблюдала у фонтана на Гаммельторв. Тот толкал перед собой тачку, и глаза у него так глубоко запали, что под сероватой кожей легко угадывался череп. У бродяги были большие выступающие вперед зубы. Он разговаривал с воображаемой женой или невестой. Выпустил из рук тачку, обругал кого-то невидимого перед собой, несколько раз ударил воображаемого собеседника, а потом закрыл глаза и выпятил губы для долгого примирительного поцелуя.

Один раз Ингеборг осмелилась подойти к Теодору и заговорить о Сане. Он бесстрастно посмотрел на нее и холодно сказал, что не стоит говорить о том, чего больше нет.

Больше нет. Значит ли это, что он уехал? Или что он умер? Или он просто вычеркнут из того, что заключено в этом доме?

Ингеборг страшно. В мыслях она представляет Саня стоящим на палубе судна или лежащим вниз лицом в переулке, и все же она уверена, что он все еще в Копенгагене, что он ждет ее.

Этой ночью Ингеборг приснилось, что она рожает. Ее мучила невыносимая боль. Она звала на помощь, но рядом никого не было. Во сне она лежала на дне какой-то заросшей травой канавы. Ей пришлось рожать в одиночестве, и она рычала от боли, пока ребенок не появился на свет. Тут она поняла, что родила Саня, но не успела прижать его к себе, как показалась бурая собака, схватила ребенка и убежала. Собака держала Саня в зубах за руку, словно кость. Но тут Ингеборг родила еще одного младенца. Это снова был Сань. На этот раз она попыталась закопать его, но собака учуяла ребенка и, хотя Ингеборг швыряла в нее камнями, все равно потрусила прочь, сжимая Саня в зубах.